Но в такой ничем не отвлекающей темноте хорошо думается. Вышагивая по булыжнику мостовой, он вспоминал его неожиданную встречу с Таней, несколько упоительных вечеров во Флёри-ан-Бьер, и затем печальное расставание в Париже. И тоже вечер.
«Почему-то все печальное происходит вечером, — сказала как-то Таня. — Каждый вечер — это маленькое умирание дня. Он, как конец жизни. Сегодняшней. Завтра будет новый день и новая, завтрашняя жизнь». Он помнил не только эти ее слова, но и печальное выражение лица, с каким она их произносила.
Вот и со Слащёвым он встретился вечером. Он хорошо его запомнил, этот туманный вечер где-то там, под Каховкой. Корсунский монастырь, храмовые свечи. И их нелегкий разговор. Слащёв был крайне взволнован и напряжен, но внешне выглядел почти совершенно спокойно, если бы его волнение не выдавала легкая дрожь в руках. Он добровольно пришел во вражеский лагерь, чтобы обменять свою жизнь на только еще зарождавшуюся. Его боевая подруга была беременна.
Запомнился их уход. Мягкий шелест опавших листьев. Две нелепые фигуры: одна в грубом парусиновом плаще с укутанной башлыком головой, и другая, в лоснящейся кожаной куртке и в широких генеральских штанах. Поначалу они идут порознь, отчужденно, на небольшом расстоянии друг от друга. Потом взялись за руки и стали убыстрять шаги. И наконец побежали. И исчезли в наползающем с Днепра тумане. Тренькнули виноградные лягушки. Потом простучали, удаляясь, конские копыта. И все: напоенная туманной влагой холодная тишина.
«Интересно, вспомнил бы его Слащёв? Оценил бы тот недавний безрассудный поступок? — подумал Кольцов. — Встретиться бы! Интересная была бы встреча!».
И новая внезапная мысль словно обожгла Кольцова: вот оно, то искомое, которого никак не могли нащупать! Что, если Слащёва или одного из известных всему белому лагерю генералов уговорить вернуться в Советскую Россию? Само по себе это еще ничего не дает. Но если по-человечески встретить, создать нормальные условия для жизни, трудоустроить — и ничего больше. Остальное сделает время. Торопливые слухи довольно быстро разнесут эту новость по всем округам и весям. Достигнут они и Турции. Да если еще к этому прибавить от этого персонажа какое-то обращение… или письмо…
Нет-нет! Не нужно никаких писем, никаких обращений. Все сделают слухи. Они в этом случае убедительнее любых печатных слов.
Кольцов не заметил, когда он остановился. Он стоял посредине пустынной темной улицы и торопливо переваривал только что пришедшую в голову мысль. Поначалу она выглядела как некий бред, фантазия. Кто из крупных военачальников согласится поехать сейчас в Россию? На первый взгляд, никто. Ни Врангель, ни Кутепов, ни Витковский. Никто из них не поверит, что его возращение домой обойдется без допросов, пыток, суда. А уж тем более Слащёв. «Кровавый генерал». Его расстреляют или повесят Землячка или Бела Кун, едва только он ступит на Советскую землю.
Ну, а если ради дела помиловать одного? Может ли пойти государство на великодушный поступок, чтобы сотни тысяч изгнанников сумели побороть свой страх и решились вернуться домой?
Вопросы, вопросы. Коварные, головоломные, неразрешимые. Для него, Кольцова, они неразрешимые. Но ведь есть еще Дзержинский. Он — человек рациональный. Он поймет его. Надо только внятно изложить ему эту идею. Сегодня же. Сейчас. Вдруг, поддержит?
Кольцов хотел было тут же вернуться на Лубянку, но понял, что Дзержинский, вероятнее всего, уже уехал домой. И мысль эта, так греющая его сейчас, пусть отстоится. Возможно, к утру он и сам увидит все ее изъяны?
Дома его встретил Бушкин. Он ждал.
— Где вы все ходите? Уже два раза кипятил чай, — буркнул он.
— Не нужно чая. Спать! — коротко сказал Кольцов и, быстро раздевшись, укутался в одеяло. Попытался уснуть. Но эта пришедшая к нему мысль снова и снова возвращалась к нему, не давала уснуть.
Кого бы послать в Турцию? Красильников там, но он не годится для этой сверхделикатной миссии. Надо не только наедине встретиться с нужным им человеком, но еще и умело провести переговоры. Риск огромный, почти смертельный.
