Посещение заброшенного далеко в Эгейское море острова Лемнос, где французы разместили кубанцев во главе с генерал-лейтенаном Фостиковым, Кольцов откладывал на потом, на самый крайний случай. Незаметно пробраться на заброшенный и малодоступный скалистый остров — эта задача сама по себе была весьма трудная, да и фигура Фостикова была для задуманного менее привлекательной, чем Врангель, Кутепов или же Слащёв.
После того как оказался недоступным Кутепов, оставались еще два человека из тех пяти-шести, кто мог бы представлять интерес как фигурант, для перевербовки и дальнейшей игры, задуманной Кольцовым, — Врангель и Слащёв. Оба находились в Константинополе. Это — плюс. Оба были доступны. То есть, если приложить какое-то количество усилий, с каждым из них можно встретиться.
На то, что ценой амнистии и других привилегий можно до чего-то договориться с Врангелем, Кольцов и не рассчитывал, если не произойдут какие-либо непредвиденные события. В частности, если армии Врангеля Антантой будет полностью отказано в продовольственных поставках, и если Мустафа Кемаль займет Константинополь… Впрочем, при стольких «если» на Врангеля рассчитывать не стоит.
Немалый интерес мог бы представлять для советского агитпропа и задуманной операции Яков Слащёв — личность зловещая и достаточно известная как на советской, так и на этой стороне. Вконец перессорился с Врангелем — это плюс. В иное время он мог представлять интерес только для советского суда. Но сейчас…
Сейчас, когда и сюда медленно, но все же проникают слухи о том, что Кронштадский мятеж против Советской власти уже подавлен, антоновское доживает последние дни, Буденный не собирался поднимать восстание на Дону, Ленин жив, Антанта не выступила в помощь Врангелю, русская эмиграция должна бы начать избавляться от несбыточных иллюзий. И если Слащёв будет помилован и заживет в Советской стране жизнью обычного гражданина и слухи об этом докатятся в Турцию, это может серьезно повлиять на настроения всей белой эмиграции.
Впрочем, это пока лишь теория. Надежд на то, что Слащёв согласится вернуться, очень мало. За это лишь то, что он потерял себя в белом движении, перессорился со всеми своими бывшими сослуживцами и единомышленниками, одинок и пока не видит берега, к которому мог бы прибиться. Поверит ли он, что помилование будет распространено и на него? И тут Кольцов рассчитывал на ту их давнюю мимолетную встречу в Корсунском монастыре.
Если же не Слащёв? Дальше шли фигуры меньшего масштаба. Фостиков, Богаевский, Барбович, Туркул, Скоблин — их много. Можно попытаться уговорить кого-то из них. Но это потом, если ничего не получится со Слащёвым.
Два дня они провели на маяке, ожидая, когда Атанас и Коста приведут после урагана в порядок шхуну.
Как и было условлено еще в Одессе с Деремешко, болгары собирались доставить Елизавету Михайловну с сыном поближе к Константинополю. Это вполне укладывалось в новый план Кольцова и Красильникова.
Никиту Колесника Красильников решил больше не задерживать возле себя на маяке и отпустил домой.
Никита с грустью расставался с Семеном Алексеевичем. Он настолько привык к нему, что считал его едва ли не членом семьи.
— Энто ж како получаица, Семен Лексеич? Больше, поди, никада не свидимся? — печально спросил он.
— Отчего же! Я не приеду, вы — к нам, — сказал Красильников. — Я так думаю, хватит вам чужую землю обсевать, своей на Дону много. Царя в России больше нет, так что заветы Игната Некрасова не порушите.
— Думали мы про энто, Лексеич. Крепко думали. Отец Иоанн с амвона сказал: «Горький хлеб на чужбине, сладкий токмо на Родине». Есть, которы не супротив. Бабы плачуть: родны могилы осиротим. А есць, которы по другому думають: живем, хлеб жуем, не тужим. Пошто от хорошего лучшее искать? Такой клубок в голове, без помочи не распутаешь. Чутка прошла: скоро в Рассее новый царь появица. Вроде бы турчаны на рассейский престол Кутеп Пашу хотять посадить, — степенно сказал Никита.
— Не посадят, — возразил Красильников. — Прошло, Никита, время царей. Теперь народ российский сам собою будет править.
— Не получица. Рассейский народ — простак. Ему умного в цари подавай. Придет фармазон: ноги колесиком, головка тыковкой, щеки надует, глаза вылупит. Я, скажет, самый умный. Я усе звезды до одной на небе пересчитав. И шо ты думаешь? Поверят. И в цари выберут. Вспомним мы тогда Игнашку Некрасова, да поздно будет.
— Мы теперь учены, — сказал Красильников. — Кого зря не выберем.
— Ну-ну! Мы покаместь тут ишшо малость поживем. Поглядим, шо у вас из энтого получица… Ленин, сказывал ты, у вас. Он не из царей?
— Мужик.
— От и поглядим. Получица у вас чо без царя — возвернемся. В ноги упадем. Примить нас, убогих, в свое коммунистическо государствие!
Кольцов, в полуха слушая этот забавный разговор, написал Андрею Лагоде записку. Велел ему при малейшей возможности бежать из Галлиполи. Для начала с помощью Никиты Колесника — в Болгарию. Там свои люди помогут вернуться домой.
Он попросил Никиту доставить Андрея в Калиакру и сдать его с рук на руки Атанасу и Косте.
