А что же сегодня? Тени от домов все больше наползали на дорогу. Близился вечер.
Нина подошла к нему и тихо спросила, как делала это всегда, когда хотела его подбодрить:
— Ваши действия, генерал?
— Не мешай, юнкер! Я думаю, — и, вспомнив, Слащёв полез в карман, протянул Нине несколько лир. — Отправь Пантелея, пусть купит Маруське молока.
— Яша! Его же надо вскипятить! — укоризненно сказала Нина.
— Маруська — генеральское дите. Его никакая турецкая зараза не возьмет, — бодро сказал Слащёв.
Нина отошла.
Слащёв еще некоторое время размышлял, потом обратил внимание на стоящих на пятачке русских. Встретился взглядом с одним из них, у которого было злое калмыцкое лицо, жестом руки подозвал его.
Жихарев несколько развязно подошел, но вежливо поздоровался, сказал:
— Я давно заметил, у вас, господин генерал, какие-то затруднения?
— Ровным счетом, никаких! — тоном, каким хотят поставить человека на место или дают понять, что ему не следует интересоваться чужими делами, сказал Слащёв. — Я всего два часа как в Константинополе. Не подскажете, где можно устроиться на ночь?
— В ста шагах отсюда один из лучших отелей Константинополя «Империал». Для меня он дорогой, а как для вас — не знаю.
— А без шуток?
— Понял, у вас затруднения с деньгами.
— Сегодня — да. Завтра у меня будет миллион! — высокомерно сказал Слащёв.
— Значит, будем исходить из вашей сегодняшней кредитоспособности? Что вы предпочитаете? Гостиницу? Особняк? Частную квартиру?
— Мне нужно жилище, где бы я мог жить с определенным комфортом.
— Под комфортом вы понимаете тишину, уют, уединение и ласкающий глаз пейзаж? — спросил Жихарев.
— Ты — сообразительный малый, — сказал Слащёв. — И где же такое райское место?
— Это в квартале Везнеджилер.
— Мне это ничего не говорит.
— Улица Де-Руни. Там хозяин, который долгое время жил в России и хорошо знает русский.
— Ну, что ж! Если все то, что ты мне наобещал, правда, я заплачу тебе завтра вдвое больше, чем ты рассчитываешь.
— А сегодня?
— Не мелочись. Если я заплачу тебе сегодня, то уже без поощрительных процентов. Подумай.
— Хорошо. Завтра, так завтра, — согласился Жихарев.
— И не тяни долго! Видишь, солнце уже ложится на крыши домов.
С широкой набережной они свернули на деревянный Махмудов мост и, проехав по нему, немного поплутали по старой турецкой части города.
Потом долго ехали по пустырю с ухабистой грунтовой дорогой. Пролетку трясло и кидало в разные стороны. Пантелей одной рукой придерживал клетку с котом и филином, а другой уцепился за саквояжи. Нина держала в руках запеленатую Марусю, а Слащёв изо всех сил удерживал Нину, руки у которой были заняты, чтобы она не свалилась с пролетки.
— Скажи мне, чичероне, что это за квартал, в который нет дороги? — спросил Слащёв.
— Не волнуйтесь, господин хороший. Вы получите то, о чем даже не мечтали: тишину, покой, почти российский сельский пейзаж и хозяина, который хорошо говорит по-русски, — успокоил Жихарев. — Уже почти приехали.
И действительно, вскоре они свернули в переулок, который правой частью своих домов смотрел на залив Золотой Рог. Был он длинный и узкий. Пролетка едва не цеплялась за стоящие с двух сторон высокие заборы, за которыми можно было увидеть лишь крыши домов.
Возле одного такого забора они остановились.
— Мы — дома! — соскочив с пролетки, Жихарев прошел к похожей на крепостную бойницу калитке. Громко постучал по железу калитки висящим здесь же на цепочке молотком.
Загремели засовы, и в распахнутом проеме калитки возникло свирепое бородатое лицо янычара в феске.
Увидев Жихарева, он молча посторонился и впустил только его во двор, при этом запоры вновь загремели.
Прошло еще какое-то время. Они терпеливо ждали.
Что сказал Жихарев хозяину, этого никто никогда не узнает.
Но наконец опять вслед за знакомой мелодией замков широко растворилась калитка, и на пороге встал…
Слащёв поначалу даже не поверил своим глазам, и решил, что сейчас на встречу с ними вышел совершенно другой человек. Вместо мрачного свирепого янычара, поросшего черными волосами в проеме калитки приветливо светил улыбкой неузнаваемо преобразившийся все тот же янычар. Только теперь он был скорее похож на добрейшего турецкого Деда Мороза (если, конечно, в Турции они водятся), готового щедрою рукою рассыпать вокруг себя подарки.
Он подскочил к пролетке и помог Слащёву спуститься на землю. Не переставая улыбаться и кланяться, он представился:
— Меня зовут Мустафа Эфенди. Для вас — просто Мустафа, — и спросил: — Господин желает только переночевать или…
— И «или» тоже. Если мне все здесь понравится, поживем у вас какое-то время. Месяц или, быть может, год.
— Понравится. Уверен, очень понравится. Все, кто жил у меня…
— Сколько? — прервал рекламные словоизлияния Мустафы Слащёв.
— Вы же еще не видели апартаментов.
— Но я еще ничего здесь не видел. Не с чем сравнивать.
— Вас трое? — переходя на деловой тон, спросил Мустафа.
— Шестеро. Я, жена, дочь Маруся, денщик Пантелей, кот Барон и филин Яшка, — загибая пальцы, пересчитал Слащёв. — Всего шестеро.
— Вы — веселый человек, — сказал Мустафа. — Я люблю веселых.
— Короче, сколько?
