Артем взглянул на предупреждение, неодобрительно хмыкнул и, грохнув кулаком по двери, вошел. Салабуда у окна поливал из графина чахлое комнатное растение.
— Бюрократизму разводим? — укоризненно спросил он у Салабуды. — Прям как при царском режиме.
— Дурак ты, Перухин! Я тут с разных элементов допросы сымаю. Другой раз такие секреты выслухиваю! Посторонний узнает, по городу разнесет, — он поднял палец: — Понимать надо! — и тут же спросил: — Тебе чего?
— Иван Аврамович до тебя шпиона прислал. Велел допрос с него снять.
— Заводи!
Артем открыл дверь, сказал одиноко стоящему в коридоре Ивану Игнатьевичу:
— Входи, дед!
Дьякон вошел, недолго потоптался у порога, несколько раз шаркнул постолами по полу.
— Проходи, дед! Садись! — суровым тоном велел Салабуда и сердито зыркнул на Артема: — А ты — сгинь!
Артем вышел, зло хлопнув дверью.
Иван Игнатьевич продолжал топтаться возле стола, не смея присесть: уж больно грозен был хозяин кабинета.
— Что? Уже дрожишь от страха? — вскользь заметил Салабуда.
— А ты не пужай! Я не шибко боюсь.
— Что так? Все боятся, а ты нет.
— Боятся те, у кого перед людями грехи есть. А у меня токмо перед Богом. Перед им и ответ держать буду.
— Молодец, дедок. Да ты все же садись. Разговор, как я понимаю, у нас с тобой длинный будет, — весело сказал Салабуда и тут же перешел на сухой казенный тон: — Объясняю! Ты, дед, находишься в Управлении Одесского погранокруга. Я — старший следователь Салабуда. Обращаться ко мне будешь: «Гражданин следователь». Надеюсь, это понятно?
— Знамо дело, — кивнул Иван Игнатьевич. — Ежли шо по-людски — энто усе разумею. А от скотского языка никак не ухвачу. А оне — твари божьи — тож промеж себя по-своему гутарють. Все одно, як и мы — человецы. Друга божья тварь умнее иного человека, а мы ее на колбасу. Оттого, шо не понимаем их слов.
— Ты дурочку из себя не строй и в философию не вдаряйся! — нахмурился Салабуда и заученно спросил: — Фамилия — имя — отчество?
— Мое?
— Ну, не мое же!
— Мотуз. Фамилие мое тако — Мотуз. А можа, энто улична кличка? У нас в селе токмо один поп Иоанн всехнии фамилии знав. Меня Мотузом нарек. А татко давно престависи: не вспев спросить, то фамилие мое тако, чи, можа, улична кличка.
— Ты мне, Мотуз, голову не задуряй, — многословие Ивана Игнатьевича начинало раздражать Салабуду, он неожиданно спросил: — В солдатах служил?
— Знамо дело. Две недели. В молодосци. В турчинской армии. А супротив кого, так и не сказали. Можа, военный секрет.
— Так вот, давай договоримся! Я тебе вопрос, ты мне — ответ. Вопрос-ответ. Коротко. Как в армии. Понял? — строго попросил его Салабуда.
— Можно и так, — согласился Иван Игнатьевич.
— Имя — отчество.
— Энто вы уже пыталы.
— Не рассуждать! Имя — отчество!
— От, ей-богу! Меня Иваном нареклы, а татка Игнатом.
— Место проживания?
— В селе Нова Некрасовка.
— Где ж это? Далеко?
— Энто як считать. Ежли пеши, а потом на пароходи — в пять дней можно уложиться. А ежли спешить, та повезет с ветром попутным, можно и в три дни вспеть.
— Я не собираюсь ехать до тебя в гости. Я только хочу узнать, где ты проживаешь? В какой губернии? Какой город от тебя близко?
— Море близко.
— Черное, что ли?
— Черное далеко. Гейске близко. Мы на ем построились. Попервах, правда, на Кубани, оттудова — на Дунай. А уже опосля — на Гейске море.
— «Мы» — это кто?
— Некрасовцы.
Салабуда почесал шевелюру.
— Не пойму я тебя, Мотуз! Шо ты тут все выдумываешь, Ваньку валяешь, голову мне морочишь? Думаешь, мозги мне запудришь — и все обойдется! Нет, Мотуз! Ничего не получится! Не таких на чистую воду выводил, не таких обламывал! — спичкой вспыхнул следователь.
— Вам виднее, — смиренно сказал Иван Игнатьевич. — На то вас начальствием поставили.
— Ты вот что! Ты не крутись, як уж под вилами! Задаю тебе прямой вопрос и жду от тебя чистосердечного ответа: как ты здесь очутился?
— Звесно, як усе люди. Допрежь пеши, апосля морем.
— Гейским, что ли?
— Пошто Гейским? Черным, звесно.
— А что ж ты мне все про Гейское талдычишь?
— Дак на Гейском село наше.
— «У попа была собака, он ее убил…», — сквозь зубы зло процедил Салабуда и заорал: — А поч-чему не Гейским, если ты на нем живешь! Почему Черным?
— Знакомый матрос говорил: Гейским тоже можно, токмо шибко дальше, — как неразумному дитяти спокойным тоном терпеливо объяснял Салабуде Иван Игнатьевич. — Можно, конечно, и Гейским, токмо потом шибко далеко пеши идти, ноги бить.
— Ну, хорошо! Ну, Черным! Приплыл. Вышел на берег. А дальше что? — успокаивая себя, спокойно и даже участливо заговорил Салабуда. — Ну, зачем приплыл? Цель поездки? К кому направлялся? Если пароль не забыл, назови!
— Я усе тем двум вашим товаришам сообчив.
— Ну, повтори теперь мне.
— Мне не в тягость, ежли шибко интересуетесь. До патриарха Тихона стопы держу.
— А зачем тебе патриарх?
— Ну, вы прям як дите! Сирые мы: церква есць, а поп Иоанн престависи. Хто теперь будет требы править, венчать, споведать?
— Хочешь патриарха уговорить, чтоб он у вас требы правил? — ухмыльнулся Салабуда.
— Дьякон я! Мог бы править, а не могу. Грех. Потому не поставленный я до нашей церкви пастырем и на окормление.
