Во рту у меня было такое ощущение, словно перед экскурсией в этот подвал я полдня лизал медную ручку от двери собственного кабинета. Пересохшими губами я коснулся щеки Марины и, несмотря на то, что каждое осмысленное движение сопровождалось новым витком боли, пробормотал:
— Сейчас мне особенно хочется тебя…
Марина издала что-то вроде смешка, но эта фраза не для нее. Я не имел права показывать слабость даже собственной боли, грыз зубами тоненькую цепочку, быть может, стирая эмаль, и уже почти теряя сознание, почувствовал, как надломилось звено, тонко звякнул о пол пластмассовый полумесяц.
Определяю по звукам — Марина встала в полный рост. Под ее сапогом хрустнула пластмасса. Она долго возилась, пытаясь сидя спиной к обломках серьги нащупать их пальцами, и, наконец, я почувствовал боль от пореза на руке. Мы сидели спина к спине Марина пыталась освободить мои руки от пут.
— Чуть выше, Марина, — скорректировал я ее движения, боль от порезов казалась ничем в сравнении с той, что поселилась в голове.
Потом в моих освободившихся руках оказалось лезвие, мгновенно разрезавшее палец, и я одним движением пересек им канат, стягивающий ее запястья.
— Черт, — тихо сказала Марина, добавила еще одно слово явно не из своего лексикона, а потом заметила: — Дверь заперта снаружи. Придется выбираться через дом.
Судя по шагам, она изучала обстановку, а я тихо прошептал:
— Это, конечно, не более чем смелое предположение, но сейчас мне кажется, что пока я не боец.
Раздался щелчок, яркий свет ударил по зрачкам и с новой силой рванула голову боль.
— Идти сможешь? — спросила Марина.
— Ноги целы, — словно со стороны опять слышу собственный голос, — а голова ко всему привычна. В трех местах зашита. Зачем ты включила свет? Они же…
— Помолчи, — скомандовала Марина, забрала у меня металлическую полоску, скрывавшуюся под пластмассовой оправой, и начала возиться со своим мушкетерским поясом.
Я посмотрел на компактный тельфер, крюк, свисающий с потолка, и заметил:
— Кажется, это приготовили персонально для меня…
Марина не отвечала, она, наконец, щелкнула чем-то, и одна из стекляшек на груди замерцала рубиновыми искорками. Марина подошла ко второй двери, но та была надежно заперта.
— Придется подождать, — чуть ли не весело сказала Марина и переключила внимание на меня. — Ты весь в крови.
— Как положено герою, — заметил я, чувствуя, что боль отступает. Наш знаменитый сенсей Чен учил когда-то: не покоряйтесь боли и она стихнет, побежденная вашей волей. Поэтому, чтобы отвлечься, я прошептал:
— Это же мечта, остаться наедине с такой женщиной…
Марина вполне серьезно заметила:
— Твоя мечта могла сбыться и раньше, у меня дома.
— Это неинтересно… А ты пробовала любить вот в таких… экстремальных условиях?
Марина улыбнулась и неожиданно серьезным тоном спросила:
— А ты сам любил кого-нибудь?
— Любил, Марина. Сперва одну девушку, а потом другую, очень на нее похожую. Но в той, второй, я искал только первую. Когда она меня любила, я еще до этого не дорос, а потом стало поздно. Она вышла замуж.
— Ты встречал ее после свадьбы?
— Нет. И это к лучшему. Она останется в моей памяти такой же, как много лет назад.
— А вторая?
— Она почувствовала все. И тоже вышла замуж. Ты знаешь, я думаю, что любовь — это не то чувство, которое дано испытать каждому…
Я хотел рассказывать дальше, но Марина, смотревшая на меня с какой-то истинно женской жалостью, вдруг вся подобралась. Дверь широко распахнулась, словно от удара и в подвал вошли двое. На их довольно-таки стандартных лицах появилось изумление, не больше того. Марина резко выбросила вперед руку и стальное лезвие из сережки, этот миниатюрный сюрикен, вошел в переносицу одного из парней. Второй еще ничего не успел сообразить, когда Марина прыгнула навстречу ему и, развернувшись в воздухе, нанесла своим сапогом со шпорой удар в челюсть, тут же присела на одно колено, сжатыми пальцами, по-мужски, с хорошим выдохом, ударила по сонной артерии.
И, мгновенно вскочив, нанесла сокрушительный удар шпорой в висок второму противнику, корчащемуся на полу.
— Давай за мной! — скомандовала Марина, бросилась к двери, сорвала с браслета шарик-украшение, расстегнула ремень, рванула зубами пряжку и резким движением бросила конец пояса на руку. Ремень мгновенно обвился вокруг запястья, я увидел, что теперь эта кожгалантерея оканчивается обоюдоострым лезвием. Марина швырнула за дверь шарик и нестерпимо белым ударил по глазам всего лишь отблеск сильной вспышки. Когда я протер виски, в которые стала возвращаться немного отступившая боль, Марины в подвале уже не было.
Возле лестницы, ведущей наверх, в дом, лежал какой-то человек, который, наверняка, не успел понять, что же так сильно вспыхнуло перед его глазами за миг до мрака смерти.
Я с трудом поднялся по лестнице и в дверях наткнулся на еще одного: горло его было словно взлохмачено, кровь окрашивала бугристые края рваной раны.
