Никто не обращал особого внимания на парочку эльфов, не торопясь идущих по Грэсу. Эльфы никогда не были здесь диковинкой. Сам город появился и развивался именно как перевалочная база и основной пункт торговли с Айнодором.
Конечно, эльфийка привлекала иногда любопытные взгляды. Однако, скорее, своим мужским костюмом. Ну еще, может быть, миловидным личиком.
Хотя эльфы все как один смазливы.
Это правило, однако, знало и исключения. Например, в лице ее спутника. Высоченного, даже по эльфийским меркам, альбиноса. Которого его эльфийский Бог красоты явно обошел вниманием.
Наверное, как раз по этой причине он был мрачен. А при взгляде на гигантский меч, лежащий на плече эльфа, всякая охота подходить к нему по какому бы то ни было поводу отпадала напрочь.
И те немногие горожане, которые косились на парочку, раздумывали над тем, что нашла эта девочка в уродливом своем спутнике и с чего нелюдь вдруг вырядился в одежду с отличительными знаками анласитского ордена Белого Креста.
Эльф, впрочем, не замечал этих взглядов. Или не желал их замечать. Он шел по самой середине улицы, предоставляя всем встречным привилегию свернуть с его дороги. Отказавшихся от привилегии не было.
Через час они были в порту.
Элидор медленно осмотрел все корабли, стоящие у причалов, и по каким-то только ему известным признакам выбрал одну из трех эльфийских лодий.
На сходнях сидел вахтенный и удил рыбу.
— Капитан на борту?
— А по какому поводу? — Рыбак даже не потрудился посмотреть на подошедших.
Нога Элидора дернулась в направлении задницы хама и замерла на полдороги.
— Мы хотим добраться до Айнодора.
— А-а, — глубокомысленно ответил вахтенный. — Он у себя в каюте.
Монах еще раз подавил естественное желание отправить вахтенного ловить рыбу голыми руками и шагнул на прогнувшиеся сходни, огибая рыбака.
— Э, э! — возмутился тот. — Рыбу распугаешь. Он поднял глаза на возмутителя спокойствия. И увидел стилизованное изображение Белого Креста на груди монаха.
— Где каюта капитана?
Взгляд вахтенного наконец-то добрался до лица Элидора. М-да. Такое выражение лица уместнее всего было бы на похоронах.
— Там. — Вахтенный ткнул пальцем в сторону кормы. И долго смотрел вслед мрачному типу и милейшему созданию, которое пропорхнуло следом.
Остановились мы с Тарсашем в стороне от дороги, на равнине, возле крохотной прозрачной речушки. Я отпустил скакуна попастись и принялся лениво размышлять на тему чего бы сожрать, чтоб с готовкой не возиться.
Ничего аппетитнее галет в голову не приходило. Потом пришло. Чувство опасности. Пришлось взводить арбалет, ненавязчиво так, словно бы шутейно. Ну сидит шефанго у костра. Ну арбалет взводит. У каждого свои развлечения.
Когда это существо вышло из темноты, мой палец нажал на спусковой крючок сам. Я успел еще осознать летящий в меня комок черной пустоты, в котором заодно исчез и болт. А потом пустота обрушилась, поглотив все.
И был ветер. Холод утра. Пепел костра.
Превратившиеся в труху доспехи посыпались, когда он сел. В голове было пусто… Совсем пусто. До звона. И Эльрик тупо пялился на то, что принял за остатки кострища. Это была трава. Это была земля. Это были камни.
Они были.
И они превратились в серую пыль.
Холод забирался под одежду. Шефанго машинально пошарил взглядом в поисках плаща, брошенного вчера рядом с костром. Потом протянул руку за топором… И звенящая пустота сразу, резко, обморочно сменилась ужасом, осознанием.
Топор!
Блестящие слюдяные пластинки. Серебряная слюда.
И ничего больше.
Металл сыпался в руках.
А пальцы, оказывается, дрожали. И слюда превращалась в пыль. Она сыпалась, смешивалась с пылью, которой стала земля. И глупо было не понять, что — все. Что теперь уже окончательно — все. Что потеряно Оружие. Потеряно. И как будто ничего не осталось. Ничего не держит здесь…
Что-то стояло в горле горячим болезненным комком.
А лицо Древнего, шагнувшего из темноты, помнилось отчетливо. До последней морщинки.
