— Странный ты человек, Ахмази, — устало проговорил Секира. — То взрослый совсем. То вопросы задаешь, как дите малое: «А кто сильнее, джинн или ифрит?»
— Ифрит — это тоже джинн. Только… ну, другой.
— В том-то и дело. Барух умер. А ты живой.
— А если бы…
— Самые мерзкие слова, какие я только знаю, парень. «Если бы…» Тебе они ни к чему.
— Но, Секира, — евнух потерянно смотрел на воина, — как же я могу знать, можно ли верить тебе?
— А никак. — Тот покачал головой. — Ты не обо мне думай. Ты о людях думай, вот там действительно сложно:
«веришь — не веришь». Их учись понимать.
— А ты?
— Я — стихийное бедствие, — совершенно серьезно сказал Эльрик. — И будешь ты доверять мне или не будешь, ничего от этого не изменится.
— Слишком сильный, чтобы с кем-то считаться?
— Ты действительно думаешь так? Ахмази помолчал, ища ответ в себе самом. И ответил честно:
— Нет.
— Правильно. Сейчас и здесь я считаюсь с тобой. И пока ты не умрешь — так оно и будет. Главное, не лазь за львятами.
— Почему?
— Родители у них царапаются, сволочи.
Разумные люди не верят пророчествам. Это Ахмази знал всегда. Какими бы путями ни шли звезды и светила — пути эти далеки от дел земных, и нет небесам заботы до смертных.
Да, пророчествам верить нельзя. Но как же не верить, если сказано ясно:
«Будут Четверо…»
Империя готов.
Эзис.
Сипанго.
И земля, что лежит далеко-далеко за морем. На Западе называют ее Готландией, землей Бога.
Четверо. Те, кто вот-вот развяжут войну, равной которой не было.
И если не лжет пророчество, говоря о Четверых, можно ли думать, что лживо оно во всем другом?
Война неизбежна. И в войне этой Эннэм остался без союзников, без прикрытия, почти без сил. Ведь не один только султан двинет свои войска на барадские земли. Весь Запад обратится против одного-единственного государства. Нет выхода. Нет спасения. И не уйти от войны.
Мысли цеплялись за слово «война», как цепляется плуг за камень. Цеплялись и останавливались на нем снова и снова. Крошкой, засохшей на шелковой простыне, было слово. Мешало. Терло. Выпячивалось.
Война.
И вновь погружался Ахмази в поток воспоминаний, мыслей, неясных догадок. Знал, что омытое размышлениями слово, которое мешает сейчас, покажет себя с какой-нибудь иной, невидимой пока стороны. Сверкнет неожиданной гранью. И, может быть, найдется выход?
Выход должен быть.
Солнце заливало сад ослепительным светом. Секира, вернувшись из империи готов, целые дни проводил в саду, замерев под жаркими солнечными лучами. Он напоминал тогда визирю змею, свернувшуюся в кольцо на раскаленном склоне бархана.
Что-то случилось с ним за пять лет, прожитых там, далеко на Западе. Что-то превратившее всегда довольного жизнью и собой Секиру в каменное изваяние. Ахмази не решался спросить. Просто заходил иногда в гости. Прятался в тень, куда-нибудь поближе к фонтану, и сидел так же молча, как Секира. Только нелюдь тянулся к солнцу. А визирю даже в прохладном шуме воды было тяжко.
Сорок лет дружбы — достаточный срок, чтобы научиться просто молчать рядом с другом. Но тогда это молчание казалось невыносимым.
И нарушил его первым все-таки Секира, а не Ахмази.
— Я много дал бы за то, чтобы вернуться в Степь, — сказал он однажды. И евнух вздрогнул от неожиданности. Как будто действительно заговорила каменная статуя.
— Разве тебе плохо здесь? — осторожно поинтересовался визирь.
— Там все иначе. Было иначе. Другие люди. Другие обычаи. Другой мир. Чище и лучше, хоть и кажется Степь со стороны дикой и жестокой.
— Ты жил и там тоже?
— Давно. У меня был друг, Тэмир. Он первый объединил племена степняков под своей рукой.
— Потрясатель?!
— Ты что-то знаешь об этом?
— Только то, что написано в книгах. Потрясатель мира, он прошел войной до древнего Виссана, покоряя все народы, что встречались на его пути. Имя его было забыто — его просто боялись вспоминать. Осталось только прозвище.
