Лицо отца исказилось от ярости, и он влепил ей крепкую пощечину; ничего подобного не случалось с ней в детстве - индейцы редко бьют детей.
- Уходи! - воскликнул он. — Убирайся отсюда!Дура! Неужели нельзя поосторожней? Никогда из тебя не выйдет мускек-овак. Ступай назад, к белым и к их книжкам.
Не говоря ни слова, Кэнайна медленно поднялась, растерянная и пристыженная.
- Прости меня, — тихо сказала она и ушла. Медленно брела она назад ельником по тропе к стоянке на берегу Киставани, злясь на себя за свою слабость. Отец думал, что это неосторожность. А что бы он сделал, если б узнал, что это намеренно? Он никогда не узнает, не должен узнать. Но что из того? Они все равно уже снова стали врагами.
А когда растерянность и стыд улеглись, Кэнайна усомнилась в том, что и на самом деле сожалеет о случившемся. Она не смогла забыть, что почувствовала облегчение при мысли, что чужак, ман-тай-о, остался в живых и до сих пор летает там, на болоте, со своею подругой, а не лежит в охотничьем шалаше кровавой кучкой мяса и перьев.
С тревогой ожидала в тот день Кэнайна возвращения охотников. Под вечер, заслышав их приближение, пробралась в дальний конец лагеря, чтобы незаметно осмотреть добычу, когда они выйдут из леса. Охотники появились, неся каждый по два, по три гуся. Ни один не подстрелил белолицего чужака.
С легким сердцем, счастливая возвратилась Кэнайна в вигвам Биверскинов. Отец уже вернулся, но не взглянул на нее и не сказал ни слова. Меж ними вновь разверзлась пропасть молчаливой вражды и презрения.
В ту ночь, еще до того, как индейцы улеглись, ветер переменился, подул с юга, в воздухе потеплело, и стало ясно, что похолодание кончилось. Наутро солнце начало припекать, и охотники рано вернулись в лагерь, принеся весть о том, что лед на озере Кишамускек треснул и стай стало меньше. В тот день подстрелили мало гусей. Кэнайна вновь с волнением осмотрела добычу - чужака среди убитых птиц не оказалось. В тот день уже несколько охотников видели ман-тай-о, но он был пуглив и осторожен, говорили они, и подманить его никак не удавалось.
Назавтра охотники вновь отправились к своим шалашам, но под теплыми лучами солнца почки на ивах быстро набухли, на дымящихся от испарений болотах повсюду пробивалась живая зелень, и чуть ли не в одну ночь корма для нискук стало хоть отбавляй. Для весенних стай это был знак, что пора разделиться и вить гнезда. В тот день охотники вернулись на стоянку с одними чучелами, не сбив ни одного гуся. Охота закончилась.
На следующий день индейцы нагрузили каноэ и отправились вниз по течению в Кэйп-Кри, где им предстояло провести лето. Удачная выдалась охота. В каждом каноэ лежало по два-три стофунтовых мешка из-под муки, полных вяленого гусиного мяса. Кэнайна сидела в середине каноэ спиной к отцу. Она никак не могла забыть белолицего гуся, чувствуя, что какие-то странные узы тесно связывают их жизни. Удастся ли ему преуспеть в том, в чем она потерпела поражение? Удастся ли начать новую жизнь среди чужих, в чужом краю? Откуда явился он и почему?
Рори Макдональд, наверное, знает. Она поняла вдруг, что надеется, того только и ждет, чтобы в один прекрасный день он вновь объявился в Кэйп-Кри.
Долгие северные сумерки подходили к концу; Рори Макдональд отдыхал на своей койке в крошечной комнатушке барака в Мусони. Соседи его разошлись, весь этот вечер он проведет в комнате один. Оно и к лучшему — это его последний вечер в Мусони, нужно написать несколько писем.
Двенадцать дней прошло в работе, с чуть не ежедневными полетами, записями и нанесением каждый вечер на карту результатов подсчета гусей. Теперь все уже позади. Завтра самолет в последний раз летит на север и забросит его в Кэйп-Кри. Там он и будет работать до конца лета.
Похолодание, задержавшее таяние льда, внезапно кончилось три дня тому назад, и с тех пор стояла почти что летняя жара. Озера и пруды освободились ото льда, и гигантская топь мгновенно оделась зеленью тронувшихся в рост растений. В жизни гусей произошли разительные перемены. Пока озера были скованы льдом, гуси держались стаями, беспокойно перелетая между местами отдыха и кормежки, и заприметить их в воздухе было легко. Теперь же эти крупные птицы таинственным образом исчезли, в последний раз Рори за шесть летных часов видел всего семь гусей. Это значило, что стаи распались, птицы вьют в укромных уголках гнезда.
