— Мой галантный марсианин, земные женщины любят, чтобы их хоть чуточку ревновали, но я боюсь, что ты никогда не вникнешь в ревность. Милый, а что будет, если кто-то из зрителей начнет ко мне приставать?
— Боюсь, что его не досчитаются.
— С одной стороны это правильно. Но с другой, ты обещал мне не делать подобных штучек без крайней нужды. Если ты услышишь, что я кричу или почувствуешь, что я боюсь, тогда действуй. Но я строила мужчинам глазки еще тогда, когда ты был на Марсе, и могу тебя уверить, что в девяти случаях из десяти, если женщину изнасиловали, в этом большая часть ее вины. Поэтому не торопись.
— Я запомню это. А фотографию Дюку все-таки стоит отослать.
— Зачем, милый? Если я захочу пристать к Дюку — тем более, что ты разрешаешь, — я просто обниму его за плечи и скажу: «Дюк, ты не против?». Мне бы не хотелось поступать, как те глупые женщины, которые тебе писали. Но если ты хочешь, я сфотографируюсь и отошлю карточку Дюку.
Майк нахмурился.
— Если ты хочешь отослать Дюку неприличную фотографию, отсылай. Не хочешь — не отсылай, я не могу тебя принуждать. Я просто хотел посмотреть, как делают неприличные фотографии. И что такое неприличная фотография?
Майка смущала как сама коллекция Дюка, так и перемена отношения к ней Джилл. Бледное марсианское подобие бурной человеческой сексуальности не давало ему возможности вникнуть в нарциссизм и визионизм, в скромность и бесстыдство.
— Неприличная или приличная — зависит от того, кто на эту фотографию смотрит. Если я преодолела предрассудок, мне это уже не кажется неприличным. Трудно объяснить словами, что это такое. Я лучше покажу. Закрой, пожалуйста, окна.
Шторы опустились.
— Отлично. Вот такая поза немножко неприлична, и не всякая девушка так станет. Эта — чуть более неприличная, и на нее решатся единицы. Эта — уже наверняка неприличная… эта — еще хуже… а эта — уж такая неприличная, что я не согласилась бы так позировать с открытым лицом, разве только по твоей просьбе.
— Зачем смотреть, если закрыто лицо?
— Спроси у Дюка, он объяснит.
— Я не вижу здесь ни хорошего, ни плохого, — он добавил марсианское слово, обозначающее нулевое состояние.
Поскольку Майку не все было понятно, разговор пришлось продолжить по-марсиански. Где это было возможно, Джилл и Майк пользовались марсианским языком, в котором очень тонко определены и разграничены эмоции. Вечером Майк пошел смотреть выступление Джилл. Она вышла на сцену, улыбаясь всему залу, и особо — Майку. Джилл обнаружила, что присутствие Майка в зале усиливает радостное чувство: ей казалось, что она светится в темноте.
Когда девушки образовали на сцене живую картину, Джилл оказывалась в нескольких шагах от Майка. (Уже на четвертый день директор сделал ее примадонной, сказав: «Я не знаю в чем тут дело, малышка. У нас есть девушки и пофигуристей, но в тебе есть нечто, на что клюют посетители»).
Джилл медленно обратилась к Майку:
— («Что-нибудь чувствуешь?»)
— («Вникаю, но не во всей полноте»).
— («Посмотри туда, куда смотрю я. На того коротышку. Он дрожит, он жаждет меня»).
— («Я вникаю в его жажду»).
— («Ты его видишь?»)
Джилл уставилась посетителю в глаза, чтобы одновременно усилить его интерес и позволить Майку видеть ее глазами. Джилл уже неплохо думала по-марсиански, и они с Майком стали настолько близки, что могли одалживать друг другу глаза, как это заведено на Марсе. Майк свободно пользовался глазами Джилл, она же могла смотреть его глазами только с его помощью.
— («Мы вместе вникаем в него. Великая жажда по маленькому братцу»).
— («!!!»)
— («Да. Прекрасная агония»).
Музыка переменилась. Джилл пошла по сцене, двигаясь плавно и томно. Она чувствовала, как в ней в ответ на жажду Майка и посетителя разгорается желание. Обходя сцену, Джилл приближалась к маленькому посетителю и не отрывала от него взгляда.
Происходило что-то необъяснимое (Майк не говорил, что такое возможно): она воспринимала чувства другого человека, дразня его глазами и телом, и передавала эти чувства Майку. Вдруг она увидела себя глазами посетителя и ощутила всю силу примитивного звериного желания, которое тот испытывал к ней.
Джилл споткнулась и чуть не упала: но Майк поддерживал и вел ее, пока она до конца не овладела собой.
За сценой девушка, шедшая сзади, спросила:
— Что случилось, Джилл?
— Зацепилась каблуком.
— Как ты удержалась, ума не приложу! Как будто кто-то тебя на веревочках вел.
— («Так оно и было!»)
— Попрошу ответственного за сцену проверить это место. Там, наверно, доска отстала.
Весь вечер Майк показывал Джилл, как она выглядит в глазах того или иного посетителя, стараясь не пугать ее. Джилл удивилась: все воспринимали ее по-разному. Один смотрел на ноги, другой был очарован покачиванием торса, третий замечал лишь величественный бюст. Майк показал ей и других девушек. Джилл с облегчением отметила, что он воспринимает их также, как и она, только острее; и с удивлением — ее возбуждение росло, когда она видела других девушек глазами Майкла.
