— Пусть он немедленно выйдет. Я должен предъявить ему серьезные обвинения. Вам, конечно, известно, как сожительнице, что он нигде не работает. А у нас кто не работает — тот не ест. Его поведение несовместимо с нашей моралью, а я должен доставить его в отделение милиции для дачи показаний.
— Так, — сказала Крашеная, как будто замахнулась4 тряпкой, чтобы убить на стене муху. — А ты кто такой? Кто тебя сюда подослал, старый ты стручок?
— Прошу не оскорблять, гражданка. Я уполномоченный от трудящихся и требую, чтобы ваш сожитель немедленно ко мне вышел, — настаивал Общественность.
И тут Крашеная вся аж затряслась от гнева. Она налетела на старика словно лавина с горы:
— Ах ты, мухомор! Да ты никто, ноль без па — лочки, пузырь. Над тобой вся Марьина Роща смеется! Общественность весь залился краской, как молодая девушка, которой говорят, что у нее комбинация видна из-под платья. Он дышал открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и ни слова не мог сказать в ответ. А Крашеная не унималась:
— Где, где твои документы? Да тебя самого под суд надо отдать, как вредителя. Посмотри на себя, сморчок несчастный, одной ногой уже в могиле, а туда же, ходишь по пятам за людьми, вынюхиваешь, высматриваешь. Инвалидам от тебя покоя нет. Старый человек, а греха не боишься. Гляди, прижгут тебе язык каленым железом черти на том свете…
— Я попрошу… — выдохнул, наконец, Общественность.
Она вдруг взяла его за шиворот, развернула и не сильно, но уверенно подтолкнула к выходу. Так матери поступают с детьми, когда те распускают нюни или вертятся под ногами и мешают заниматься делом.
— Будя, командир хренов, — еказала женщина уже без зла. — Уйди от греха подальше. Платят тебе пенсию и сопи в две дырки, знай свое место.
Другие пенсионеры небось по дому помогают. Чего уж тут выпендриваться, коли бог умом обидел…
Старик было хотел запротестовать, но Крашеная прикрикнула:
— Ступай себе. Надоел ты всем хуже горькой редьки.
На улице Семен Семенович почувствовал страшную слабость. Домой он шел от столба к столбу, как пьяный, а когда, наконец, добрался, то попросил разобрать себе постель. Целыми днями он лежал и смотрел на все как бы издалека, а когда к нему обращались, как будто пугался. Есть и пить он почти перестал. На вопросы домашних о здоровье отвечал, что здоров, и даже пытался изобразить улыбку, и тогда особенно было видно, что он более не жилец.
Вызвали врача, тот осмотрел старика и прописал ему витамины.
Умер Семен Семенович хорошо, как говорила моя бабушка, уснул и не проснулся. Она его и обмывала вместе с Копненковой и на кладбище провожала.
А Алешку на кладбище не взяли. Мы с ним расчищали от снега дорожки в садике и молчали. Алешка очень переживал, что не увидит больше дедушку. Я это видел, но ничего не мог поделать, потому что не знал, как в таких случаях поступают друзья. Вдруг сзади кто-то окликнул нас совсем тихо: „Эй!“ И уже громче: „Мальцы!..“
Я обернулся и увидел Балахона. Он стоял у калитки со своей корзиной, похожей на каравеллу Колумба из книги про путешествия, и манил меня пальцем.
Алешка теперь его тоже увидел. Он спрятался за меня и зашептал мне на ухо:
— Давай разговаривать, как будто мы его не видим…
Но я его не послушал, а пошел по расчищенной дорожке прямо к калитке.
Балахон показывал мне свои кривые желтые зубы, то есть вроде бы смеялся. Я подошел к нему и поздоровался. Он не ответил мне, а достал из-за пазухи клок газеты, свернул кулек и стал горстями накладывать в него из корзины клюкву.
Потом он сунул кулек мне в руки, показал пальцем туда, гдe Алешка делал вид, что очищает от снега скамейку, и ушел.
— Ни за что, — сказал Алешка, когда я протянул ему кулек, — Это гадина, из-за него мой дедушка умер. Его надо арестовать.
— Твое дело, — сказал я и взял горсть рубиновых льдышек.
На ладони они казались капельками крови, не человеческой, а дикой, лесной. И вкус у них. был дикий, ядреный, кислый с горчинкой. От холода ломило зубы. Но я ел и ел эти ягоды, потому что не мог их не есть, какая-то непонятная, веселая сила расходилась от них по всему телу.
— Послушай, — сказал Алешка. — А когда человек умирает, то это все?
— Не знаю, — ответил я, сглатывая кислую слюну. — Не думаю.
Он посмотрел мне в глаза, как будто хотел сказать: „Врешь, я ведь знаю, что все“. И тогда я снова протянул ему кулек, он отвернулся, дескать ни за что, но рука его. невольно потянулась за ягодами. Он взял их целую пригоршню и стал есть.
Генку Силкина все считали очень способным малым. Валентин Петрович так и говорил: „Из этого Силкина толк будет, он на все смотрит так, как будто увидел в первый раз“.
А Валентину Петровичу можно было верить, потому что он преподавал в художественной школе уж двадцать лет и выпустил немало хороших художников.
Силкин был парнем спокойным, трудолюбивым и никому на мозоли не наступал, по целым дням не вылезал из школьных мастерских и, даже когда ложился спать, клал под подушку блокнот и карандаш, на тот случай, если увидит во сне что-нибудь интересное.
