Возвращаясь поздно вечером из клуба, Виктор Коваленко столкнулся в переулке с англичанином Смитом. Он был назначен на Смирновскую вместо Жульбертона. С ним вместе Смит и в Карабаш приехал, но, как видно, был не из тех, что Жульбертон. Поравнявшись с Виктором, Смит схватил его за руку, притянул к себе и быстро проговорил:
— Берегитесь Мигалкина. Скоро снова будет беда, — и тут же скрылся в темноте.
Ребята долго ломали над этими словами голову, не зная, что делать, но, наконец, решили действовать…
Смастерив себе церковное одеяние, Виктор и Валентин Шапочкин нацепили парики и бороды, взяли крест и кадило и вдвоем отправились вечером в поселок. Первым делом зашли, конечно, к Мигалкину. Ты его, наверное, помнишь? — спросил Маркин.
— Помню, как же! Попом его все называли. За чужаков всегда горой стоял.
— Вот-вот. Этот самый. Зашли к нему, а он пьяный.
Подумал, знать, что поп новый приехал. Сразу же в слезы и говорит: «Я, батюшка, хочу исповедоваться». Ну Шапочкин, недолго думая, накрыл его подолом и говорит: «Кайся, раб божий, в чем грешен». А тот и брякнул: «Я должен во имя Христа и веры нашей больше ста человек богоотступников смертной каре предать».
— Благое, — говорит Шапочкин; — ты дело, раб божий, задумал. Христос тебя за это вознаградит. Поведай мне, отцу твоему, как ты хочешь сотворить сие, чтобы я мог молиться и просить у господа-бога укрепить тебя в эту трудную минуту.
— Сам, — говорит, — еще не знаю. Скорее всего пожар и взрыв сделаем. Надежно чтобы.
Тут Шапочкин и не вытерпел. Откинул подол и давай крестом его ухаживать. Даже не спросил, кто ему поручение давал.
Вернувшись домой, Шапочкин рассказал товарищам по казарме о замыслах Мигалкина. Может быть, поднявшаяся среди рабочих буря и улеглась бы, но Мигалкин сдуру, как с дубу, утром сам в казарму явился и с кулаками набросился на Валентина, чтобы отомстить ему за вчерашние побои. Видно, он потом догадался, кому исповедался. Говорят, Валентин пытался успокоить Мигалкина, но тот, продолжая буйствовать, ударил нескольких рабочих и тут же был ими так избит, что через месяц на тот свет отправился. Ну, а Шапочкина, принявшего всю вину на себя, в кандалы заковали. Власти обвинили его в преднамеренном убийстве, а о подготовке шахты к взрыву и слышать не захотели. Рабочие забастовку опять объявили. Потребовали, чтобы шахтеров Смирновской разместили на всех шахтах. Петчер, поняв, что план его провалился, упираться не стал. Говорил только, что это какое-то недоразумение, что Мигалкин, дескать, спьяну наболтал.
— Значит, Шапочкин тоже кандалами гремит теперь? — спросил Алеша. — А чужаки живут да поживают?..
— Не все. Кое-кому и из них досталось.
— Где же досталось?
— Ты слушай дальше. Когда эта штука им не удалась, они решили активистов наших прихлопнуть.
— Значит, не мытьем, так катаньем?
— Точно. Крепко им большевики в горле застряли. Один сатанинский план за другим строили. На этот раз им удалось.
Маркин замолчал и долго смотрел затуманенным взглядом в угол. — В утреннюю смену это было, с самого верха оборвалась клеть. Коваленко, Еремей и еще десять-человек погибли. Канат подрезанным оказался. В тот же день исчез с завода Рихтер. Сразу было видно, что это его рук дело. Потом узнали, что Рихтер в правлении общества в Петербурге окопался. Виновников порчи каната, конечно, не нашли. Следствие прекратилось. Вот тут-то, еж тя заешь, наши ребята и надумали счеты свести. Миша Маихин и Федя Зуев. Ты их знаешь, конечно?
— Соседи мы, товарищи. Как же не знать, — торопливо ответил Алеша, уставившись на Маркина загоревшимся от любопытства взглядом.
— Собрались. Никому ничего не сказали, и ходу. И куда, ты думаешь? В Петербург. К самим главарям решили наведаться. Ясное дело, если бы мы знали, то, возможно, и не допустили бы этого. Ну, а тут все было сделано втихомолку. Упрекал потом нас товарищ Мартынов. Говорил, что мы не анархисты, что наша задача не убийства, а политическое завоевание масс. Мы тоже понимаем. Да ведь ребята-. то нас не спрашивали. Прикатили в Петербург и прямо к дворецкому или еще как он у них там называется. Вот так и так, говорят, пустите нас к самому председателю. Мы от самого заместителя посланы. Почему они так говорили и кого имели в виду — я до сих пор понять не могу. Потом, месяца через три, на одном из допросов этот же дворецкий сказал, что они ему говорили, будто бы они от заместителя председателя комитета; и фамилию мою назвали. Но это уж не иначе, как его кто-то научил.
Маркин умолк, закрыл глаза и глубоко вздохнул, потом тряхнул головой, видимо, стараясь припомнить, на чем оборвалась его мысль.
Затаив дыхание слушал Алеша рассказ Данилы Ивановича.
Вспомнив, на — чем он остановился, Маркин продолжал:
