Отправив жену к двоюродной сестре, что жила недалеко от Самары, Никита вместе с Семеном Прониным пошел в казарму. Бывшим пулеметчикам германской войны дали «Максима». Не мешкая, друзья оборудовали на дрожках площадку, устроили на ней два сиденья, установили пулемет, да так ловко, что он вращался по всему кругу и при надобности легко снимался на землю.
Там, где находился пулемет Мальцева, противнику приходилось туго. Уже на второй день наступления, когда неприятель был сбит с занимаемых позиций, но отступал еще организованно, огрызаясь в каждом удобном пункте, Мальцев после успешного боя показал Семену на едва заметную полевую дорожку и, усаживаясь на свою скамейку, сказал:
— Давай, Семен, махнем верст пяток вперед, посмотрим, что у них там делается.
Пулеметчики обогнули дубовую рощу, проскочили через плотину и, перевалив бугор, остановились на задах большого хутора, чтобы оглядеться и дать отдых тяжело дышавшим взмыленным лошадям.
Через несколько минут со стороны хутора до слуха пулеметчиков донесся конский топот. Никита бросился к пулемету и стал наводить его на хутор. Из-за крайнего амбара, в каких-то ста саженях от пулеметчиков, показался одинокий всадник.
— Режь! Вдарь! — закричал Семен, махая руками в сторону всадника.
Никита припал к прицелу и, вдруг отпрянув, впился глазами в скачущего по дороге человека.
— Бей! Упустишь! Бей! — прыгая около площадки, кричал взволнованный Семен. Не выдержав, он бросился к пулемету. — Чего таращишь шары, уйдет сейчас!..
Мальцев с силой оттолкнул друга от пулемета и закричал рвущимися от волнения голосом:
— Маша! Маша! Ты? Машутка!
Семен с недоумением смотрел на Мальцева, потом снова перевел взгляд на всадника и, поняв в чем дело, растерянно сказал:
— Ты смотри-ка, в самом деле она. Вот ведь оказия какая?
Никита, как завороженный, продолжал смотреть на бугор, за которым только что скрылась его дочь.
Семен подошел к другу, сочувственно заглянул в застывшие глаза друга и, стараясь отвлечь его от горьких размышлений, сказал:
— Не успели сообразить, коня надо было срезать, вот и задержали бы. — И, хлопнув руками по бокам, удивленно добавил:
— И все-таки правду, знать, говорили: «Пойдет отец на сына, а сын на отца». Так вот оно и получается. Но это все равно не надолго, — махнув рукой, добавил Семен. — Обманули ее белогвардейцы, не иначе… Да на обмане далеко не уедешь. Догадается она, поймет…
Но эти слова мало действовали на ошеломленного Мальцева, увидевшего свою единственную дочь в стане врагов. Опустив голову, он долго стоял как вкопанный, потом сказал с горечью:
— Эх, Маша, Маша. Как же это могло случиться? — Обманули, обманули подлецы девчонку, — твердил Семен, видя, как дрогнули и опустились плечи друга, как от боли скривилось лицо.
Реорганизованный в полк отряд «Народной свободы» продолжал отступать на восток, покидая пределы Самарской губернии.
Отпросившись на несколько дней у Луганского, теперь уже командира полка, произведенного в подполковники, Машутка обогнала полк и на другой день утром прискакала в Гавриловку.
Егор Матвеевич встретил Машутку «с радостью». Увидев погоны, обнял ее и крепко прижал к груди.
Егор Матвеевич был предусмотрителен: если победу одержат белые, ему ничего не будет стоить присвоить себе имущество бывшего председателя сельского Совета и коммуниста, ох которого он пострадал. А Машутка, ловко спроваженная им на войну, может и не вернуться. Если верх возьмут красные, то он с полным основанием выдаст себя за единственного защитника и покровителя дочери коммуниста и бескорыстного опекуна мальцевского хозяйства.
Поэтому на вопрос Машутки, собирается ли он эвакуироваться, Егор Матвеевич с недоумением пожал плечами.
— Куда мне ехать, зачем? Я никому худого не делал, бояться мне нечего. За добро не наказывают. — Несколько погодя он добавил: — Уехать-то не хитро, но тогда надо проститься с хозяйством, со своим и с твоим. А с какой это стати, спрашивается? Нет уж, я останусь.
В раздумье Машутка спросила:
— Может, и мне тогда остаться?
Егор Матвеевич не на шутку встревожился. Чтобы не наговорить впопыхах лишнего и не вызвать у Машутки подозрения, он ответил:
— Надо подумать, Маша. С этим делом торопиться нельзя. Вечером из города должен приехать Тучкин. Он лучше нас знает о военных делах. Посоветуемся с ним и тогда решим.
Переговорив с Егором Матвеевичем, Машутка пошла в свой дом. Сейчас, когда она снова вернулась в родное гнездо, она еще острее почувствовала невыносимую тоску и боль.
«Вот здесь, на этой лавочке, отец с матерью любили сидеть по вечерам», — вспомнила Машутка. У этого тополя отец делал ей ледяную горку, здесь же она прощалась с ним, когда уезжала в город. Вот у этого окошка она написала последнее письмо Алеше. «Последнее…» — мысленно повторила девушка и, уткнувшись лицом в угол ворот, заплакала.
Неизвестно, сколько времени простояла бы так Машутка, если бы у ворот не появился Калина. Протерев слезящиеся глаза, он пристально посмотрел на одетую в форму солдата белой армии девушку и не то с сожалением, не то с презрением протянул:
