Но и тот, и другой в итоге покорится. Вот так же и души человеческие. Мы ведь всё равно тебя заставим… а вот для тебя большая разница. Или будешь калекой свой век доживать, без рук, без ног, слепая да безъязыкая, или здоровой домой поедешь. Коли решил государь тебя помиловать, значит, так тому и быть. А уж какой ценой…
Вот примерно то же нам с наставником говорил в Хиуссе старший жрец Гиунтахиру, в храмовом подземелье. И в этом была правда. Только не вся. Иначе мы бы там, в подземной тюрьме, ещё две дюжины лет назад сдохли. А ведь у Гиантахиру было вдоволь времени, у этого же дедули — только один день. Народу уже возвестили, завтра на рыночной площади толпы соберутся. Они ещё не знают, что глазеть им предначертано на отречение. Думают, что увидят казнь. И правильно, кстати, думают.
— Скажи-ка мне, старик, — поинтересовалась я, — а уместно ли будет вынести завтра на помост обрубок человеческого тела, без рук, без ног? Проникнется ли чем надо народ? И как оно понравится государю? Так что ты не очень завирайся.
Что бы ты со мной не сотворил, а шкуру не сильно мне подпортишь.
— Этого тоже не пишите, — грустно велел старичок Амизигу-ри. — А ты, почтенная госпожа Саумари, сколько лет людей исцеляла? Уж тебе ли не знать, что калекою можно сделать, сохранив и руки, и ноги, и всё остальное. И чтобы ослепить человек, не обязательно глаза вырывать, и чтобы глухим его сделать, не обязательно уши резать. На поверхности-то незаметно будет… И мы сейчас начнём.
Только вот что… Ты же, почтенная, всё-таки ведьма. И как бы не применила ты какую колдовскую уловку, дабы боль не чувствовать. А посему придётся принять меры…
Он повернулся, махнул рукой — и из тёмного угла выступила чья-то фигура. Синий плащ, острый капюшон, сцепленные на животе пальцы.
— Ну, здравствуй, тётушка Саумари, — откинув капюшон, без тени улыбки произнёс начальствующий над учётной палатой южных звеньев. — Свиделись вот… Так… И что мы тут имеем?
Он вытянул вперёд обе руки и начал водить ими возле меня, точно пытался нащупать потайную дверцу в стене. С губ его то и дело срывались длинные фразы, в которых я не улавливала ни единого знакомого слова. Вот чему не учил меня наставник, так это колдовским языкам.
— Чисто, — наконец объявил он старичку Амизигу. — Не привязаны к ней духи и знаков силы тоже не наблюдается.
— Замечательно. Тогда приступаем, — старичок взглянул на меня добрыми коровьими глазами. — Госпожа Саумари, а может, так одумаешься? Пока не начали, а?
Хоть бы ещё немножко оттянуть! Что бы ему такое сказать… лишь бы не прямо сейчас, не сразу…
— Доводилось мне слыхать, старик, — произнесла я голосом «тростник под ветром», — что в Высоком Доме строго соблюдаются государевы законы. А по закону, ещё две дюжины дюжин лет установленному, пытка дозволяется только чтобы понудить обвиняемого признать свою вину. В чём же вина моя? Если в том, что поверила я сердцем Богу Истинному и отверглась ваших многочисленных богов, то я и не скрываю. Если же пыткой ты хочешь вырвать у меня отречение, то это противно и закону, и здравому смыслу. Если доказана вина моя, то наказывайте. А коли даже отрекусь, то как проверите, что отреклась я искренне? А что, если по-прежнему буду поносить богов, продолжая тем самым преступление своё? Выходит, пытками ты надеешься покрыть преступление? И где же после того разговоры о законе? Вы пишите, пишите, — наставила я скрюченный палец на двоих сереньких, неприметных писцов. — И запоминайте, как нарушают в Высоком Доме закон и справедливость.
Зачем я это всё говорю? Ну оттяну неизбежное, зато потом вдвойне получу… Не простит мне старичок… ох, не простит. Страх обволакивал мне мозги липкими невидимыми пальцами, шевелил волосы, украдкой спускался вниз, к желудку. Трудно было держаться, а надо. Если завою я сейчас, то всё кончено.
— С тобой было бы интересно пообщаться нашим придворным мудрецам, — не моргнул глазом старичок. — Но вот беда какая — не мудрец я. И спорить с тобой мне незачем. Сейчас ты всё равно и от бога своего отречёшься, и признаешься, где твой полюбовник Аалану скрывается. Вовремя же ты, ведьма, о законах вспомнила.
Но есть вещи поважнее законов. Тут судьба Высокого Дома решается. Смута рабская — она ведь не сама собой случилась. Тянутся ниточки за море, в Ги-Даорингу.