На расстоянии двух-трех кварталов от пресвитерианской церкви Джек снова остановился — теперь у епископальной церкви Святого Фомы. В нефе он зачарованно уставился на громадную запрестольную перегородку из данвильского камня. Он ловил странно-зловещие взгляды статуй в темных нишах вдоль стен — святые, апостолы, непорочная дева, Христос, — и к нему приходило понимание: главная цель религии состоит в искуплении вины, предоставлении людям прощения за то, что они не такие значительные, какими должны быть. Человечество, казалось, было не в состоянии пользоваться сполна своими возможностями, а некоторые могли сойти с ума от чувства вины, если бы не верили, что бог — Иисус, Яхве, Мохаммед, или кто-то другой — смотрит на них благожелательно, невзирая на все их грехи. Джек, однако, не получил в церкви Святого Фомы ни утешения, ни искупления своих грехов, даже когда оставил двадцать тысяч долларов в ящике для пожертвований.
Он снова сел в «камаро» и исполнился решимости избавиться от остальных денег, взятых из «гардмастера», но не потому, что это искупило бы его вину, — ведь раздача украденного не являлась нравственным эквивалентом искупления. На нем было слишком много грехов, и он не ожидал, что зачеркнет их за одну ночь. В деньгах он больше не нуждался, не хотел их, но не мог просто выбросить в мусорный бачок, и раздача проклятых бумажек была единственным доступным ему способом избавиться от них.
Он останавливался у других церквей и храмов. Одни были открыты, другие — нет. Если ему удавалось попасть внутрь, он оставлял там деньги.
Он доехал до Бауэри-стрит и передал сорок тысяч долларов ночному дежурному в миссии Армии спасения. На Бейард-стрит в соседнем китайском квартале Джек увидел вывеску в окне второго этажа, которая гласила, как китайскими иероглифами, так и по-английски: «Союз против угнетения китайских меньшинств». Этот союз располагался над странной аптекой, которая специализировалась на травах и измельченных корнях — традиционных китайских лекарствах. Аптека была закрыта, но в окнах союза горел свет. Джек нажал кнопку звонка на двери, потом еще и еще раз. Наконец по лестнице спустился пожилой, высохший китаец и стал говорить с ним через маленькую решетку. Когда Джек убедился, что главным текущим проектом союза является спасение подвергающихся насилию китайских семей из Вьетнама (и переселение их в Штаты), он передал через решетку двадцать тысяч долларов. Китаец в удивлении заговорил на своем родном языке и вышел на холодный зимний воздух, непременно желая пожать Джеку руку.
— Друг, — сказал он, — вы и представить себе не можете, сколько страданий облегчит ваш дар.
Джек эхом отозвался на слова старика: «Друг». В одном этом слове и теплом рукопожатии мозолистой руки почтенного азиата Джек обрел нечто такое, что, как ему думалось, утратил навсегда: чувство сопричастности, общности, товарищества.
Вернувшись в машину, он поехал по Бейард-стрит к Мотт-стрит, свернул направо, и ему пришлось остановиться у тротуара — слезы туманили взгляд.
Он не помнил, чтобы его когда-нибудь охватывало такое смущение. Он плакал, потому что вина — по крайней мере в это мгновение — казалась несмываемой отметиной на его душе. Но в какой-то мере это были слезы радости: его вдруг переполнило ощущение братства. Бо́льшую часть десятилетия он находился вне общества, дистанцировался от него душой, если не телом. Но теперь, впервые после Центральной Америки, у Джека Твиста появились потребность, желание и способность протянуть руку людям вокруг себя, подружиться с ними. Ожесточение вело в тупик. Ненависть причиняла ущерб тому, кто ее вынашивал. Вином отчуждения было одиночество.
В течение восьми последних лет он часто плакал по Дженни, а иногда плакал в приступе жалости к самому себе. Но сегодняшние слезы отличались от всех, что он лил прежде: это были слезы очищения, слезы искупления, которые вымывали из него всю ярость, все негодование.
Он все еще не понимал причины такой крутой и быстрой перемены, но чувствовал, что его превращение из отверженного преступника в законопослушного гражданина не закончилось и принесет еще несколько сюрпризов. Куда он направляется и как доберется туда — вот что занимало его мысли.
Той ночью в Чайна-тауне надежда вернулась в его мир, как летний ветерок, доносящий музыкальный перезвон колокольчиков.
Нед и Сэнди Сарвер своими силами управлялись в кафе: оба привыкли много трудиться, меню включало только простые блюда, а Нед научился готовить в армии, где был поваром. Чтобы гриль-кафе работало без перебоев, не требуя чрезмерных усилий, они прибегали ко множеству хитростей.
И все же к концу дня Нед всегда радовался, что Эрни и Фей по утрам разносят гостям бесплатный легкий завтрак и открывать кафе можно не раньше полудня.
