– Но ведь вы имеете право на эмоции. На обиду, злость, непонимание, ярость по отношению к вашему мужу. То, что он тоже жертва, не делает вашу боль меньше.
– Яне испытываю ничего подобного, – резко заявила Полина.
– Вы не считаете его виноватым.
– Нет! – выкрикнула королева и замолчала, тяжело дыша. А потом заговорила сбивчиво, задыхаясь, словно глотая и загоняя внутрь слезы: – На самом деле он виноват, конечно, виноват. Он мог не проводить боев, мог послушать Тайкахе. Он говорил: «Верь мне», – и я верила. Но что мне сейчас это даст? Демьян сам все знает и сам себя казнит. Я не хочу делать ему больнее. Не хочу!
– Не нужно, не нужно, – тихо, успокаивающе забормотала Люджина, словно укачивая ребенка, и тяжелое дыхание с той стороны стало затихать. – Не хотите пока говорить – не нужно, скажете, когда будете готовы и если будете готовы. Невысказанные эмоции тоже могут быть причиной блока, ваше величество. Не говорите. Но постарайтесь вытащить их на солнце и хорошенько рассмотреть. Осознание – первый шаг к спокойствию. Запишите чувства, которые испытываете, когда вспоминаете тот день. Но в особой форме. «Я испытываю недоумение, потому что…», «Я испытываю усталость, потому что…» Придет время, и вы сможете открыть их мужу и попросить его рассказать о своих. Вы мучаетесь старой болью, он – чувством вины. Открытый разговор позволит вам обоим работать над вашей общей бедой. Обнулить ее, не обесценив при этом.
– А еще есть что-то? – тяжело спросила Полина. Она уже успокоилась, но голос пока подрагивал.
Капитан поколебалась и все-таки предложила:
– Спросите себя, что могло бы вас убедить в том, что вы рядом с мужем в безопасности? Ответ вы обязательно найдете, ваше величество. Он обязательно к вам придет. И не отказывайтесь, какие бы дикие идеи ни приходили, хорошо? Пусть для начала это будет не глобальная, пожизненная безопасность, а хотя бы локальная, в определенный момент, в определенной ситуации. Так вы сможете успокоить подсознание и постепенно закрыть тяжелые воспоминания хорошими. Переиграть ситуацию в безопасности.
– Я понимаю, о чем вы, – проговорила королева Вермонта. – Это как если ты сорвалась с альпинистской стенки и получила переломы, то чтобы преодолеть страх высоты, в следующий раз нужно полезть со страховкой и щитом внизу.
– Примерно так, – согласилась Люджина с облегчением. Пик миновал. – Можно сжечь место страха, а можно сделать его местом радости и безопасности. Обе методики работают, обе являются способом уничтожения плохой памяти, но каждому человеку подходит своя. Переигрывание, переформирование старой боли – довольно рискованная методика и не всегда возможная. Применять ли ее – только вам решать.
– Мне нравится эта идея, Люджина.
Северянка улыбнулась.
– Вы – человек дела, а не рефлексии, ваше величество. Я знала, что вам понравится.
Когда королева Вермонта попрощалась и отключилась, Люджина осталась стоять у окна, сжимая трубку. Спина и лицо были мокрыми от напряжения, а ноги болели так, будто она ступала по тонкому льду.
С тех пор они общались уже несколько раз. Полина могла посреди беседы словно невзначай уточнить что-то по случившемуся разговору и, получив ответ, быстро вернуться к основной теме. Люджина ни о чем не спрашивала: если понадобится, королева сама попросит помощи, а до тех пор не стоит вмешиваться в сложную работу, которая, по всей видимости, шла сейчас в душе Полины Вермонт.
Игорь был за рулем, а Люджина, сидя рядом, листала досье на барона Дугласа Макроута, подготовленное подчиненными Стрелковского.
С фотографии, сделанной в бункере, на нее смотрел угрюмый мальчишка с военной выправкой и неожиданно развитыми плечами. Двадцать один год, темный, в роду одни темные, легализованный. Поместья и земли в Блакории, до того, как пропал из виду, учился в военной академии Рибенштадта.
– Преподаватели академии, которых удалось найти, характеризуют его исключительно с положительной стороны, – прочитала она вслух.
– Господин Смитсен тоже считался положительным во всех отношениях, – пробурчал Стрелковский, – а Соболевский, который чуть не прикончил нас на Хартовой сопке, – обаятельнейшим и деликатнейшим человеком. Пожалуй, единственный из темных, про чей невыносимый характер я знаю лично – это профессор Тротт.
– Он мне показался очень приятным, – Люджина с удивлением подняла глаза от досье. – Немного строгий, но настоящий мастер своего дела. Но я всегда испытывала слабость к профессионалам.
– Я это уже понял, – усмехнулся Игорь с теплотой, и она рассеянно взглянула на него и пожала плечами, словно говоря «что есть, то есть». Чуть отодвинула кресло назад, с наслаждением вытянув ноги, и снова погрузилась в чтение. Живот ее торчал почти угрожающе, и Игорь вел машину мягко, избегая рывков.
