Окаменев в любимом кресле, под торшером, мягкое освещение которого какую-то минуту назад навевало успокоительные мысли, Радий Кузьмич уставился на шагнувшего в комнату человека с длинным, матово поблескивающим пистолетом, стараясь заглянуть убийце в глаза. Убийца не смотрел в глаза Радию Кузьмичу; он деловито смотрел на его грудь, выбирая наиболее удобную точку прицела. Напряженная сцена длилась, казалось, века, но на самом деле заняла едва ли три секунды, а потом адвоката Берендеева отбросило выстрелом и приплюснуло к спинке кресла. Струи крови выбрызнулись избыточной алостью на обтянутые домашними брюками костлявые колени, паркетный пол и недавно вышедший номер журнала «Наука и жизнь».
Функциональное, выгодное для позвоночника кресло было безнадежно испорчено. Но сожалеть о нем отныне было некому.
Версию под условным названием «Спор хозяйствующих субъектов» Александр Борисович Турецкий решил расследовать собственноруч… то есть единолично… то есть, тьфу ты, самолично! Не ожидая от молодых подчиненных умения разбираться в сложных хозяйственных делах, он повлекся в организацию «Росправо», которая едва было не закрыла «Келли» путь в Россию. Название «Росправо» звучало до смешного похоже на «расправа»… Способен ли гендиректор компании «Росправо» Василий Чернушкин расправиться с журналистом, который перешел ему дорогу? Убивают и за меньшее… Многолетний практический опыт сигнализировал, что убивают и умирают люди по самым различным, порой на посторонний взгляд нелепым, причинам.
«Росправо» обосновалось на Мясницкой улице, между магазином музыкальных инструментов и бутиком, набитым экстравагантными женскими тряпками. Такое соседство показалось Турецкому настолько же эффектным, насколько и неприличным. Компания, которая выбрасывает деньги на местоположение, обязана быть очень, очень богатой… Судя по прочим параметрам, она таковой и являлась. Войдя в подъезд, где наверх вела устланная парадной красной дорожкой лестница, Саша с оторопью взирал, задирая голову, на люстры, не то церковные, не то театральные, и искренне шарахнулся от мраморной обнаженной статуи какого-то греческого атлета, который, как ему померещилось, неожиданно выступил из-за стены. Главной защитой от этого навязчивого великолепия Турецкому представлялись «корочки», которые он совал в нос каждому встречному-поперечному, не исключая мраморного атлета, и в конце концов предъявил секретарше в предбаннике кабинета Чернушкина, до которого, после метаний по лифтам и лестницам, все-таки добрался.
Секретарша разительно выпадала из обстановки: полнотелесая, с грудью матери-героини или завуча — грозы хулиганов, с белокурым шаром сверкающей от лака прически, она сохраняла неприступно-советский вид.
— Василий Григорьевич занят, — сообщил^ она, едва соизволив оторваться от компьютера, по клавиатуре которого она настукивала толстыми пальцами со скоростью тридцать знаков в минуту.
— Я из прокуратуры, — кратко сообщил Турецкий, поднеся удостоверение едва ли не к самому ее лицу. После этого секретарша стала немного посговорчивее.
— Я доложу Василию Григорьевичу, — смилостивилась она, расщедрившись на некое подобие улыбки. Встала из-за компьютера, обнаружив похожие на опрокинутые бутылки ноги, которыми подсеменила к массивной дубовой двери, постучала в нее и оповестила: — Василий Григорьевич, к вам из прокуратуры.
— Подождите, — незамедлительно отреагировал из-за двери тот, кто никем, кроме Чернушкина, не мог оказаться. Услышав корябанье ключом в замке, Турецкий ожидал, что Василий Григорьевич, который по какой-то личной причине заперся у себя в кабинете посреди рабочего дня, отопрет и впустит его. Но дверь осталась неподвижна. Никаких звуков больше не доносилось с другой стороны. Подумав, что ее заклинило, Турецкий, желая помочь Василию Григорьевичу, подергал ручку. Дверь не открывалась. Выявился подозрительный факт: оказывается, услышав о том, что к нему пришли из прокуратуры, Чернушкин предпочел запереться!
— Василий Григорьевич! — повысил голос Турецкий.
В кабинете раздались скрежет и звон.
— Что это? — обратился Турецкий к побледневшей секретарше.
— У него на столе… письменный прибор… ваза… цветами… красный антуриум… подарили на юбилей… — Секретарша прикрыла ладонью рот, словно вдруг обнаружила, что несет околесицу. — Что же это? Что все это значит?
— А я знаю? — зло спросил Турецкий. Происходящее крепко ему не нравилось. Он ударил в дверь плечом. Бесполезно. — Василий Григорьевич! — взвыл он на пару с секретаршей.
— Подождите, — долетело до них так слабо, словно говоривший стоял на другом конце комнаты. — Не трогайте меня. Я сейчас. Я сам…
— Второй ключ есть? — спросил Турецкий секретаршу, возобновляя тщетные попытки высадить дверь.