Было немножко неудобно перед сокурсниками, которых широко оповестили о свадьбе, но перед кем и почему они с Игорем должны были оправдываться? Они строили свое будущее.
Мила считала дни до отъезда Игоря. Все складывалось так, как она и мечтать не могла. Впереди были Америка, лучшее в мире образование и Игорь. Конечно, будет много сложностей. Главное, чтобы дети были здоровы. У нее почему-то не было сомнений, что ее заявка пройдет.
Но почему же было так тяжело? Может быть, потому, что Петр Иосифович, которому они по приезде так радостно рассказывали о своих планах, ничего не сказал, только посмотрел на Милу странно, холодно, как на чужую, а на Игоря не взглянул вообще. Или оттого, что Нина Алексеевна, которую она встретила в поликлинике, только кивнула ей и заторопилась к выходу?
Она писала Игорю шпаргалки, кормила его холодником, изо всех сил терпела голод и возмущенные тумаки изнутри, обманывая желудок йогуртами и яблоками, пыталась сидеть над английским, но все время парализующе-больно чувствовала только одно: 20, 19, 18… 15 дней до отъезда. Словно каждый день от сердца отщипывали по кусочку, его оставалось все меньше, а тяжесть становилась все больше.
1 июня Игорь сдал последний экзамен. Он бегал, сдавал учебники в библиотеку, искал замену утерянным, подписывал обходной лист, раздавал диски, оформлял документы — он был уже весь там, нетерпеливый в предвкушении новой жизни в Гарварде. Он пытался растормошить Милу, погулять с ней, но стояла 35-градусная жара, ей было трудно двигаться, и она больше лежала, обложившись конспектами и учебниками. Он много рассказывал о Гарварде, иногда по-английски, но Мила почти не понимала его и тогда начинала плакать. Он готов был уехать сразу, но остался до ее первого экзамена. На 3 дня.
А Мила вдруг осознала, что это последняя возможность съездить к маме на кладбище. Она не сумеет одна до отъезда в Москву, а потом до отъезда в Штаты вряд ли сможет вернуться, даже на день. Да, они были на кладбище в апреле, установили скромный памятник с оградкой, оставили бабе Вере деньги на цветы и велели брать еще из оплаты за сданную квартиру. Но сейчас эта поездка казалась ей такой необходимой и важной. Она сказала об этом Игорю. Он представил себе 3 часа туда и 3 часа назад в вонючей электричке в такую жару, на сквозняках, представил пыльный и грязный Балашов, суетливо-подозрительную бабу Веру с ее липкими чашками и мятным чаем, заросшее, какое-то неопрятное кладбище, плачущую потную на солнцепеке Милу в ее огромном белом сарафане, который непременно испачкается по дороге, и жестко ответил, что это каприз и блажь, опасные для нее и детей.
— У тебя все съедят мыши, — тихо сказала Мила.
— Что ты сказала? — ему показалось, что он ослышался.
— Беременным нельзя отказывать в просьбах, иначе в доме все съедят мыши. Примета такая, — пояснила она. — Уезжай, пожалуйста, сейчас. При тебе мне в голову лезут одни глупости, ты меня отвлекаешь.
Он понимал, что она обиделась, что вовсе не хочет, чтобы он уезжал сейчас, напротив, согласившись уехать, он еще усугубит обиду. Но так захотелось сократить эти 72 тягостных часа, избежать слез, несчастного неотрывного взгляда вслед, что он сказал:
— Ты права, солнышко. Зайду на минутку к деду и еще успею на вечернюю лошадь. Извинись за меня перед ребятами, что не проставил «отвальную». Веди себя хорошо, не балуй без меня наследников! — наклонился, поцеловал выпирающий живот. И уехал.
Петр Иосифович молча стоял на пороге кабинета и смотрел, как с ним прощается его единственный внук, который «заскочил на минутку» перед отъездом навсегда. Он понимал, что видятся они, вероятно, в последний раз, смотрел, как молодой, статный, полный сил и жизни, так похожий на погибшего сына Егора чужой человек никак не может снять с тугого кольца ключ от его квартиры и что-то говорит, говорит… А Рори внимательно слушает на дверце шкафа, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.
Ничто не отозвалось в сердце. Ключ звякнул о металлический крючок над полкой. Донеслись последние слова: «…мы с ней сразу прилетим. Прощай, дед». Захлопнулась входная дверь. Спохватившийся Рори прокричал вдогонку: «Пр-р-рощай! Кр-р-асавец! Пр-р-ро-щай!» — и после паузы, потише: «Мер-р-р-завец…» Петр Иосифович усмехнулся.
Анна Викторовна ехала на вокзал встречать Милу и думала, что все-таки недооценила девочку. «В такую жару в ее состоянии за неделю-полторы решить все проблемы мало кто сумел бы. Слава богу, Игорь уже улетел. Конечно, держать ее в доме три лишних недели — большая нагрузка для нервов, но выхода нет: надо, чтобы сын был спокоен, успел втянуться, прочувствовал элитарность окружения, оценил атмосферу, ощутил перспективы, не рвался вернуться. Его тщеславие и беспечность, которые всегда так огорчали ее, теперь были во благо. Теперь главное — не допустить ненужных контактов.
