Евгеній всталъ машинально съ пола, поцловалъ покойницу въ губы, безсознательно закрылъ ей глаза, съ какимъ-то тупымъ выраженіемъ перекрестился и вышелъ, не глядя ни на кого…
Однообразно и ровно, немного на распвъ и въ носъ, съ утра до вечера и съ вечера до утра читаетъ дьячекъ у траурнаго катафалка. Вокругъ катафалка горятъ, оплывая и тая въ жаркой температур, высокія свчи въ траурныхъ подсвчникахъ. Въ комнат, гд лежитъ тло покойницы, спущены тяжелыя занавси у оконъ, завшаны зеркала, стоитъ масса дорогихъ растеній. Въ квартир вс ходятъ тихо, вс говорятъ въ полголоса, точно боясь кого-то разбудить. Два раза въ день квартира наполняется народомъ, приходитъ духовенство, служатся панихиды, поютъ пвчіе въ длинныхъ черныхъ кафтанахъ. Угаръ отъ толстыхъ восковыхъ свчей, запахъ ладона, страшный жаръ и духота въ комнатахъ, монотонное чтеніе дьячка и заунывное пніе пвчихъ, все это мутитъ голову, наводитъ какое-то уныніе. Люди суетятся и хлопочутъ, но въ этой тревог замчается какой-то особенный характеръ, точно вс что-то потеряли и ищутъ, забыли и не могутъ и помнить. Даже самъ старый князь Алексй Платоновичъ, какъ всегда розовый и цвтущій, повторяетъ ежеминутно съ тяжелымъ вздохомъ: „Voil`a notre vie!“ Можетъ быть, этой понравившейся ему фразой онъ хочетъ сказать: „вс мы смертны и потому лови, лови часы любви!“ Но эта фраза звучитъ въ его устахъ такимъ минорнымъ, плаксивымъ тономъ. Княгиня Марья Всеволодовна творитъ широкія крестныя знаменія, стоя на колняхъ во время панихидъ, и все мучается одной мыслью, что она „никогда, никогда не проститъ себ того, что она не заставила Olympe исповдываться“. Ей говорятъ, что вдь больная была все время почти безъ языка, но княгиня настаиваетъ, что можно было бы сдлать глухую исповдь. Мари Хрюмина волнуется и плачетъ: „неужели все это опишутъ и продадутъ? Ma tante всегда говорила мн, что она мн оставятъ на память наши фамильныя вещи! Неужели она не сдлала никакой духовной?“ Новая панихида и новые толки. Въ дом разносится неожиданная всть: княжна оставила духовное завщаніе и все, все завщала Евгенію и Ольг, раздливъ все поровну между ними.
— Я удивляюсь, для чего было скрывать это! восклицаетъ Мари Хрюмина. — Что у него отняли бы, что-ли?..
— А онъ зналъ объ этомъ? спрашиваютъ ее.
— Ахъ, вдь не ребенокъ-же онъ!.. Конечно, онъ и настоялъ на этомъ… Ma tante давно еще хотла оставить все мн… я, конечно, просила ее не длать этого… Меня мучила мысль, что она умретъ… А онъ… Впрочемъ, я очень рада… онъ вдь съ сестрой ничего не иметъ… Но меня раздражаетъ, когда я вижу скрытность въ людяхъ уже въ эти годы… И это родные!..
— Но Рябушкинъ… Кто это Рябушкинъ? спрашиваетъ, щуря глаза, княгиня. — Это тотъ поповичъ, что жилъ при дтяхъ?.. Онъ назначенъ распорядителемъ?.. Что за странность!
— Пожалуйста, позволь мн потомъ взять на память пресъ-папье со стола ma tante, говоритъ Мари Хрюмина Евгенію. — Это такая бездлица, что она врно тебя не разоритъ.
— Берите все, что вамъ вздумается, коротко и разсянно отвчаетъ Евгеній.
— Ахъ, какимъ тономъ ты это говоришь! Ради Бога не воображай, что я хочу тебя грабить! обидчиво восклицаетъ Мари. — Но мн хочется хоть что нибудь имть на память о ma tante…
Эти толки, это снованье народа, эти панихиды, все совершается для Евгенія, какъ сонъ, тяжелый и смутный. Евгеній не молится, не плачетъ на панихидахъ и стоитъ, какъ въ дремот. Онъ не спрашиваетъ Петра Ивановича, когда сдлано было духовное завщаніе, почему это было скрыто отъ него, Евгенія. Онъ не думаетъ, что онъ будетъ длать дальше. Онъ видитъ только тетку, лежащую неподвижно въ гробу, и всхъ этихъ фарисействующихъ родственницъ, Мари Хрюмину, княгиню Дикаго, свою мать, обрадовавшуюся случаю, чтобы надть траурное суконное платье съ длиннымъ шлейфомъ. У нея до сихъ поръ не умиралъ еще никто изъ родныхъ и это былъ первый счастливый предлогъ для траура. Евгеній почти не смотритъ на мать. Мать же беретъ его за щеки двумя розовыми пальчиками и говоритъ:
— Какъ ты исхудалъ, мой мальчикъ! Но теперь ты свободенъ… Я скоро собираюсь на воды… Ты подешь со мной!.. Теб нужно развлечься, разсяться…
Мари Хрюмина стоитъ тутъ-же и вздыхаетъ:
— Счастливый, подетъ за границу!
— А ты тоже хотла бы? спрашиваетъ Евгенія Александровна.
— Еще бы!
— Что-жъ, позжай съ нами!..
— Ахъ, у тебя теперь и безъ меня есть о комъ заботиться!
— Пустяки! Вс вмст можемъ хать!
— А ты разв не знаешь, что мы съ Евгеніемъ соперники, замчаетъ съ затаенной злобой и съ напускной шутливостью Мари Хрюмина.
— Ахъ, что за глупости!.. Вы могли здсь ссориться, а у меня…
— Я тебя буду ревновать къ нему…
Евгенія Александровна смется и спшитъ сдлать серьезное лицо, замтивъ брошенный на нее мелькомъ убійственно холодный и строгій взглядъ княгини, сознающей, что здсь не мсто для смха.
— Онъ злой, злой, отнимаетъ у меня всхъ друзей! съ дланной сантиментальной гримасой замчаетъ Мари.
— Пожалуйста, не смй говорить про моего beau page! шутливо говоритъ Евгенія Александровна, грозя пальчикомъ Мари Хрюминой.
