О, онъ боялся этому врить, хотя — странныхъ противорчій полна жизнь! — онъ, можетъ быть, вздохнулъ бы свободно именно только тогда, когда это сбылось бы на дл, но сбылось бы безъ объясненій, безъ слезливыхъ сценъ, а такъ, само собою, нежданно, негаданно. Онъ привязался къ ней довольно сильно: ея красота, ея мягкія, почти дтскія ласки, ея веселое щебетанье, ея ухаживанье за нимъ, за ея «Мишукомъ», за ея «папочкой», ея смхъ и слезы, ея пніе и музыка, все это очаровывало, завлекало его въ сти этой женщины. Но это были чисто животныя, чисто физическія отношенія: она сдлалась ему нужна, какъ водка пьяниц, и въ глубин души, въ какомъ то далекомъ уголк его мозга, шевелилось у него также, какъ у пьяницы во время отрезвленія, смутное сознаніе, что лучше бы было, если бы ее вовсе не было. Она въ свою очередь не лгала передъ нимъ и по своему любила его, потому что онъ былъ мягокъ и добръ. У нея была странная, чисто дтская способность любить всхъ, кто былъ ласковъ съ нею. Это нисколько не мшало ей капризно упрекать любимаго человка за малйшій отказъ исполнить ея желаніе и потомъ горько плакать о томъ, что онъ ее мало любитъ. У нея было только одно мрило любви: насколько ее ласкаетъ и балуетъ любимый человкъ. Не даромъ же она выросла именно въ томъ кругу, гд положеніе любимыхъ и не любимыхъ дтей отличается именно тмъ, что первымъ даютъ больше лакомствъ, чмъ вторымъ. Михаилъ Егоровичъ, какъ это часто бываетъ съ людьми, пробившими себ путь безъ чужой помощи, былъ разсудителенъ и разсчетливъ; его даже считали пролазой и человкомъ себ на ум; про него говорили, что подъ мягкою оболочкою въ немъ много жесткости и эгоистическаго безсердечія; но онъ никогда не могъ устоять передъ слезами и просьбами Евгеніи Александровны. Онъ видлъ въ ней женщину, беззавтно отдавшуюся ему, свою первую любовь, свой источникъ опохмленія, къ которому его тянула какая то неотразимая сила. До сихъ поръ онъ велъ крайне правильную жизнь, былъ однимъ изъ тхъ благонамренныхъ и благонравныхъ молодыхъ людей, которыхъ матери любятъ ставить въ примръ своимъ пошаливающимъ дтямъ. Евгенія Александровна первая успла расшевелить спавшія въ немъ животныя страсти; ея любовь опьянила его, какъ опьяняетъ воздержаннаго человка первый бокалъ шампанскаго. Всегда сдержанный и осторожный, онъ и волновался, и увлекался, и длалъ глупости подъ ея вліяніемъ. Только въ отношеніяхъ къ ней онъ сознавалъ, что онъ дйствительно молодъ, что онъ способенъ сумасбродничать изъ за нея. И то сказать: это была первая женщина, отдавшаяся ему беззавтно, всецло. И какая была эта женщина! Онъ сознавалъ, что онъ еще ни разу въ жизни не встрчалъ ни въ одной женщин столько красоты, граціи, дтской веселости, дтской ласковости. Самыя неровности ея характера плняли его, казались ему чмъ то въ род весеннихъ грозъ, быстро смняющихся чудной тишиной и солнечнымъ блескомъ. Въ этихъ неровностяхъ характера онъ видлъ явный признакъ искренности, правдивости, честности. Посл крупнаго объясненія съ нею онъ упрекалъ себя за то, что онъ дйствительно мало заботится о ней, что изъ за него она оставила мужа, дтей, опредленное положеніе, что изъ за него она терпитъ извстныя мелкія неудобства, сидитъ дома, когда молодость требуетъ общества, веселья, разнообразія. Онъ усиленне сталъ искать выгодныхъ длъ, чтобы имть возможность доставить ей нкоторый комфортъ. И все таки порой, пресытившись этими ласками или не находя возможности удовлетворить всхъ этихъ требованій и капризовъ, онъ закусывалъ губы, потиралъ лобъ рукою и мучился однимъ вопросомъ: «а что же будетъ дале»?
Евгенія Александровна относилась ко всему легко, но и она призадумалась, когда ей впервые пришлось явиться передъ обществомъ: она не принадлежала къ числу тхъ выдающихся по уму, по богатству или по положенію въ обществ личностей, которыя, будучи брошены мужьями или бросивъ мужей, сохраняютъ за собой все уваженіе своихъ знакомыхъ и своихъ родныхъ. Первая встрча съ родителями показала ей, что ее могутъ встртить далеко недружелюбно и подозрительно посторонніе, такъ какъ и ея собственная семья при первомъ свиданіи съ нею надлала ей не мало колкостей и непріятныхъ замчаній. Супруга дйствительнаго статскаго совтника, Дарья Павловна Трифонова, мать Евгеніи Александровны, встртила дочь довольно крупною бранью. Замчанія въ род того, что «на какія же это средства ты жить-то будешь? У насъ еще братья твои на ше сидятъ и сестеръ то твоихъ съ рукъ сбыть не можемъ!» «И вздумала съ кмъ бжать! Съ Олейниковымъ! Еще и самъ опериться то не усплъ, а туда-же чужихъ жонъ сманивать вздумалъ.» «Промняла кукушку на ястреба, а теперь и будешь кулаками слезы отирать!» — эти замчанія градомъ посыпались изъ устъ матери. Почтенная дама для домашняго обихода, для застращиванья дтей и прислуги всегда имла запасъ довольно крупныхъ выраженій, напоминавшихъ, что въ «дйствительной статской совтниц» не умерла еще «писарша».
