Княжна Олимпіада Платоновна, Евгеній, Оля, гувернантка и учитель — вотъ т лица, изъ которыхъ составился этотъ семейный кружокъ. Здсь, въ глуши, въ деревн, гд простота отношеній является однимъ изъ естественныхъ условій жизни, нердко являлась въ этомъ кружк и Софья: правда, она не присаживалась къ камину вмст съ господами, она не принимала прямого участія въ ихъ разговорахъ, но она нердко шила здсь, нердко забавляла дтей, нердко говорила о томъ, о чемъ ее спрашивали. Порой присоединялся къ кружку деревенскій священникъ, отецъ Андрей, подчасъ заглядывала сюда и его жена, матушка Прасковья Петровна: обитатели большого дома видимо были рады каждому живому человку и старались быть терпимыми, не справляясь о послужныхъ спискахъ, о геральдическихъ особенностяхъ, объ окраск убжденій входившаго въ домъ лица. Старая, жившая довольно долго у кого-то изъ родственниковъ Олимпіады Платоновны гувернантка дтей, миссъ Ольдкопъ, очень чопорная и очень гордая по натур, говорила, что отношенія Олимпіады Платоновны къ Софь ее трогаютъ, напоминая ей ея родину, гд тоже въ истинно аристократическихъ фамиліяхъ относятся съ крайнимъ уваженіемъ къ старымъ слугамъ. Отецъ Андрей, человкъ довольно консервативныхъ убжденій, не особенно доврявшій новымъ порядкамъ, косившійся на коренныя реформы, совершавшіяся въ то время, недолюбливавшій слишкомъ горячую молодежь, только что окрещенную названіемъ «нигилистовъ», добродушно и снисходительно выслушивалъ разныя молодыя увлеченія юнаго учителя дтей, замчая вмсто всякихъ рзкихъ споровъ: «молодыя дрожжи бродятъ, пока не перебродятся». Самъ этотъ юный учитель «изъ семинаровъ», какъ онъ самъ выражался, обыкновенно угловатый и неловкій, иногда безтактный и рзкій, и отца Андрея находилъ «мужикомъ со смкалкою», и Олимпіаду Платоновну признавалъ «за бабу съ придурью, но сердечную», и въ мисъ Ольдкопъ видлъ «основательность», а Софья, которая бранила его и распекала, какъ школьника, при каждомъ удобномъ случа,- Софью онъ даже совсмъ «полюбилъ», потому что она «душа-человкъ». Олимпіада Платоновна еще боле снисходительно относилась ко всмъ окружавшимъ ее теперь лицамъ, отдыхая отъ всхъ тревогъ, дрязгъ и непріятностей шумной столичной жизни: она, смясь, замчала, что вс они точно сплись и что «дисонансовъ не выходитъ даже и тогда, прибавляла она шутливо, обращаясь къ учителю, когда вы продавливаете мои стулья и ругаетесь».
— А матушку-попадью вы, ваше сіятельство, и забыли? Разв она не дисонансъ? Ха, ха, ха! смялся молодымъ шумнымъ смхомъ «семинаръ».
— Она не дисонансъ, а вечернее прибавленіе къ утреннимъ газетамъ, мтко замчала Олимпіада Платоновна.
И дйствительно, матушка-попадья, женщина здоровая, сытая и, повидимому, вполн довольная судьбой, какъ-то не могла слиться съ мирнымъ кружкомъ Олимпіады Платоновны: она вчно волновалась, вчно откуда-то приносила невообразимыя новости, вчно на кого-то жаловалась и кого-то бранила; хотя — что и было характерно въ ея жалобахъ и брани — вс, выслушавъ терпливо до конца ея желчныя выходки, только переглядывались между собою и какъбы спрашивали въ недоумніи другъ у друга: «да за что-же это она сердится?» При ея появленіи прерывалось чтеніе, смолкали толки по поводу газетныхъ извстій, стихали пренія объ отвлеченныхъ вопросахъ, такъ какъ матушкапопадья всегда умла каждый разговоръ, каждую тему свести на какой-нибудь частный и чисто личный примръ. Читался-ли какой-нибудь романъ, матушка-попадья прерывала чтеніе восклицаніемъ:
— Да вотъ у помщика Поликарпова сынокъ-то ни дать, ни взять такой-же былъ!
И затмъ слдовала цлая исторія про сынка помщика Поликарпова съ такими подробностями, которыя, вроятно, никогда не снились даже ни самому помщику Поликарпову, ни его сыну. Начинались-ли толки о польз грамотности для народа, матушка-попадья тотчасъ же прерывала отвлеченныя разсужденія восклицаніемъ, обращеннымъ къ мужу:
— А помнишь, отецъ, какъ насъ Иванъ Безухій обворовалъ, тоже грамотей былъ!
И затмъ слдовала исторія продлокъ Ивана Безухаго, бывшаго грамотеемъ, и исторія еще большихъ мошенничествъ его отца, Петра Безухаго, который грамотеемъ однако же не былъ.
