— Вы во всякомъ случа говорите только половину истины, если не лжете, сказалъ онъ. — А половина истины… вы простите меня за откровенность… половина истины хуже лжи. На урокахъ русской словесности что вы читаете? Державина и Ломоносова, которыхъ вы ни цните ни въ грошъ для современной жизни, и молчите о Некрасов, котораго вы ставите очень высоко, молчите, потому что не находите удобнымъ говорить о немъ, какъ о поэт, не входящемъ въ програму? Преподавать такъ — конечно, вы сознаетесь въ этомъ въ глубин души значитъ толочь воду въ ступ и вы ее толчете, толчете изо дня въ день, изъ года въ годъ… Жрать, батенька, надо, жрать!
Поздъ подъзжалъ къ Петербургу.
— Знаете что. Подемъ къ Палкину! сказалъ господинъ Анукинъ. — Иногда бываютъ минуты, когда готовъ напиться до зеленаго змія, потому что наша жизнь…
Онъ безнадежно махнулъ рукою…
— И жизнь подлая, и мы вс подлецы!
Петръ Ивановичъ хотлъ забросить сакъ съ серебромъ къ своей матери и уже потомъ хать къ Палкину, но господинъ Анукинъ не далъ ему и слова выговорить.
— Чего вы старуху то тревожить будете; нежданно, негаданно, на ночь глядя, прідете, сказалъ онъ, — Забросьте мшокъ ко мн, подемъ потомъ къ Палкину, переночуете посл у меня, — я вдь на холостую ногу живу, — а тамъ завтра и обдлаете дло. Мы, батенька, русскіе сердечные люди, такъ намъ нечего церемоніи разводить. Я самъ сердечный человкъ и люблю сердечныхъ людей.
Петръ Ивановичъ согласился. Онъ тоже былъ сердечный человкъ и любилъ сердечныхъ людей, особенно посл двухъ-трехъ рюмокъ вина. Правда, онъ былъ человкъ «съ хитрецой», но какіе-же русскіе сердечные люди, особенно изъ бурсаковъ, бываютъ «безъ хитрецы»? Черезъ полчаса оба сердечные человка сидли у Палкина за бутылкой и вели оживленную бесду, предварительно выпивъ по рюмк водки и закусивъ у буфета. Господинъ Анукинъ былъ у Палкина своимъ человкомъ: онъ называлъ буфетчика Махаиломъ Ивановичемъ, его слуги называли Николаемъ Васильевичемъ. Петра Ивановича особенно интересовала исторія родителей Евгенія и господинъ Анукинъ, сообщивъ прежде всего въ прилив откровенности, какъ онъ тоже въ юности всякой грязи нахлбался, какъ онъ потомъ «мытарствовалъ въ качеств помощника присяжнаго», какъ ему удалось «слезами пронять судей и одного подлеца оправдать», какъ съ этого подлаго дла «онъ жить началъ», перешелъ затмъ къ исторіи, Хрюминыхъ. Это была интересная и новая для Рябушкина исторія.
— Евгенія Александровна, разставшись съ своимъ благоврнымъ, сошлась съ Михаиломъ Егоровичемъ Олейниковымъ, тоже у насъ присяжнымъ повреннымъ былъ, говорилъ Анукинъ. — Сошлась она съ нимъ за неимніемъ лучшаго любовника и пошла по клубамъ. Я ее еще на первыхъ порахъ ея свободнаго житія видлъ: хорошенькая бабенка была, теперь только немного толстть начала, да на русскую купчиху смахиваетъ, а то просто французской кокотой выглядла. Стала она въ клубахъ играть въ водевиляхъ да въ живыхъ картинахъ позировать, ну, и нашла покупателей на этой выставк. Втрогонства, правда, у нея много было, такъ не сразу она въ настоящую колею попала. Разъ, помню, увлеклась она какимъ-то александринскимъ лицедемъ; такъ себ — херувимъ съ вербы, не за нимъ, не передъ нимъ ничего нтъ, а лицо смазливое, ребячье, ну, и врзалася она въ него; въ живыхъ картинахъ съ нимъ Венеру и Адониса изображать вздумала. Баронеса фонъ-Шталь и баронъ — это наши маклера по амурной части — просто рукой махнули, когда узнали объ этомъ: «ничего, молъ, путнаго эта бабенка не сдлаетъ, ей капиталы въ руки лзутъ, а она сантиментами занимается…»
— А что-же Олейниковъ? спросилъ Петръ Ивановичъ.
