М.Горький
Чужие люди
В журнале "Врач" напечатана корреспонденция из Владивостока:
Здесь среди босяков умер врач А.П.Рюминский. Когда несчастный заболел, его отвезли было в городскую больницу, но там его не приняли за неуплату денег за прежнее время, и А.П. пришлось умирать в участке. Босяки устроили покойному тёплые проводы, причём один из них сказал следующую прощальную речь: "Ты жил между нами, покинутый и забытый своими... То горе жизни и те пороки, которые мы носили и делили вместе, были нашим общим несчастием. И вот мы здесь... собрались проводить тебя в желанную для всех нас могилу..."
Я дважды встречал этого человека: в 91 году около Майкопа, на Лабе, а потом, лет через десять, в Ялте. На шоссе, над Лабою, компания ростовских босяков "била щебёнку". Я набрёл на них вечером, когда они, кончив работу, готовились пить чай. Толстый бродяга с длинной седою бородой озабоченно прилаживал чайник над маленьким костром; в стороне, под кустами, лежало трое его товарищей и сидел на куче булыжника кто-то в чесунчовом костюме (чесунча или чесуча - грубоватая, матовая шёлковая, или в смеси с хлопком, ткань с неравномерной рельефной поверхностью желтовато-белого цвета из волокна дикого шелкопряда - Ред.), в широкой соломенной шляпе и белых туфлях. Он держал в пальцах папиросу, отсекал взмахами тоненькой трости серый дымок табака и, не глядя на людей, спрашивал их:
- Так - как же, а?
На синеватой воде быстрой Лабы колыхались кумачовые отблески зари; рыжая, бритая степь дышала жаром, за рекою сверкали, точно груды парчи,, огромные ометы соломы, в туманной дали поднимались к небу лиловые горы, и где-то далеко торопливо тарахтела молотилка.
Человек с опухшим лицом больного водянкой грубовато сказал:
- Вы, барин, бросьте очки втирать мне, я сам фельдшер...
- Вот как?
- Да. Так-то вот...
- Вот как? - повторил барин, помахивая тростью, отсекая дым. И, взглянув на меня странными глазами, спросил:
- А вы кто, молодой человек?..
- Молодой человек, - ответил я; босяки одобрительно взглянули на меня.
Выпуклые глаза "барина" очень ярки и, улыбаясь насмешливой улыбкой, точно присасывались к лицу моему. Этот сухой, хватающий взгляд вызвал у меня неприятное ощущение щекотки и навсегда остался в памяти моей. Тонкое, холёное, чисто выбритое лицо человека было надменно. Когда один из босяков, лениво переваливаясь с бока на бок, коснулся его ног, человек быстро отдёрнул маленькие ноги свои и предостерегающе поднял трость белой, изящной рукою. На пальце его золотой перстень с крупным опалом, "камнем несчастия", в радужной игре опала было что-то общее с блеском глаз надменного человека. Ленивеньким, но раздражающим, задорным баритоном он всё выспрашивал людей: кто они? Отвечали ему неохотно, грубо, но это не смущало его, он переводил крепко обнимающий взгляд с одного лица на другое и назойливо говорил:
- А что же будет, если все начнут жить так же безответственно, как вы?
- Мне какое дело? - сердито пробормотал фельдшер, а бородатый, у костра, спросил хрипящим голосом:
- Вы - кому отвечаете?
И победоносно добавил:
- То-то!
С чудесной быстротою, незаметно, степь покрылась южной ночью, на потемневшем небе вспыхнул густой посев звёзд, на реке заколыхался чёрный бархат, засверкали золотые искры. В торжественной траурной тишине стал почему-то сильнее слышен горький запах дыма.
Люди, достав из котомок хлеб и вкусное сало, начали есть, а барин, щёлкая тростью по своим туфлям, всё спрашивал:
- Но что же будет, если порвать все связи с жизнью?
Седой угрюмо ответил:
- Ничего и не будет.
Где-то за рекою уныло скрипела арба, посвистывали суслики. Костёр угасал, красненькие искры прыгали в воздух, бесшумно откатывались в сторону круглые угли сгоревших веток.
- Аркадий Петрович! - донёсся издали звонкий, женский голос. Человек с перстнем ловко встал на ноги, сбил пыль с брюк ударами трости и, сказав: "До свидания!" - пошёл берегом реки в темноту. Его проводили молча.
- Кто это? - спросил я.
- А чёрт его знает...
- Тут, у казаков живёт, на даче, что ли...
- Назвался - доктором.
Отвечали намеренно громко, явно желая, чтоб человек слышал, как говорят о нём. Тоненький, рыжий босяк с язвами на лице вытянулся на земле вверх лицом и сказал:
- До звезды - не доплюнешь.
А фельдшер сердито проворчал:
- В Турцию надо пробираться, братья. Хороший народ турки. Надоело мне здесь...
...Однажды, не встретив Д.Н.Мамина-Сибиряка в городском саду Ялты, обычном месте наших свиданий, я пошёл к нему в пансион и, войдя в комнату Мамина, сразу наткнулся на выпуклые глаза. Яркий блеск их тотчас напомнил мне вечер на Лабе, босяков и доктора в чесунче.
- Вот, знакомьтесь, - сказал Дмитрий Наркисович, махнув на гостя короткой, толстой рукою, - интересная миазма!