…Дом оказался типовой шестнадцатиэтажной башней, балконы выкрашены в дикий розовый цвет. Его еще не заселили полностью, и он выглядел нежилым, голым. Накрапывало. Илья стоял на тротуаре и пытался определить, какие окна могут быть окнами Наташиной квартиры. «Не спросил у Егора, какой этаж?.. — подумал он неожиданно и оборвал себя сразу: — А зачем тебе? Новости спорта — Наталья понадобилась через семьдесят лет…» Ему вдруг захотелось, чтобы занавески на окнах Наташиной квартиры были тоже какими-нибудь дико-розовыми, пошлыми, и чтоб все это замечали. И тут же усмехнулся и, обозвав себя крепким словом, повернул в сторону большого нового универсама, рядом с домом.
Он вошел в магазин, ища глазами Наташу, и даже не удивился, когда увидел ее в очереди. Теперь ему уже было ясно, что зашел он сюда специально, в надежде ее увидеть. Он стоял, прислонившись к какой-то витрине, и разглядывал Наташу, насколько это позволяли снующие перед глазами фигуры.
«Ну и что? — думал он. — Ничего особенного. Решительно ничего. Баба как баба. Подойти, что ли? Почему бы — нет? Ах, вы научная дама? Ах, ах!»
Минут через пять он все-таки заставил себя подойти к ней и, заглядывая через ее плечо, спросил насмешливо, подражая простецким бабам:
— Женщина, что дают, а?
Женщина обернулась. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, наконец, как ему показалось, непринужденно Илья сказал:
— Здравствуй.
— Здравствуй, Илюша, — просто и спокойно ответила она. Илья смотрел на нее, не отрываясь, смотрел помимо воли, и хотел не смотреть, а все смотрелось. Да, сейчас, вблизи, было видно, что Наташа изменилась неузнаваемо, что-то случилось: простое в юности девичье лицо совершенно преобразилось. Значительность открытого лба, высоких бровей, пристальных карих глаз и удивительное сочетание властности и страдания в выражении губ и подбородка не давали взгляду оторваться от ее лица. Это была икона, какие можно еще встретить в северных русских селах.
— Как жизнь? — спросил он с судорожной улыбкой, ничего больше не пришло в голову.
— Потихоньку, — сказала она. — А ты все в мальчиках ходишь?
— Ага, мне нравится, — прищурившись, ответил он. Не от досады ответил, так, в силу характера.
Рядом вертелся какой-то пацан в красной курточке.
— Граждане, даем только ветеранам! — крикнула в толпу продавщица. — остальные не становитесь!
— Мы остальные, — усмехнулся Илья, — выйдем, что ли?
Они стали пробираться к выходу, и все время мальчик в красной курточке путался под ногами.
На улице моросило, тротуар мерцал щедрыми лужами. И вверху, в грязных отрепьях туч, неторопливо плыли опрокинутые лужи немощно голубого неба. Эти небесные лужи перемещались, меняли очертания, толпились, расползались… Вообще, вверху было неблагополучно.
Илья с Наташей остановились под навесом автобусной остановки.
На мокрую скамейку садиться было несподручно. Вообще, все вокруг было не приспособлено для таких неожиданных встреч. Наташа молча смотрела на Илью, к властно-страдальческому выражению ее губ прибавилось вопросительное выражение глаз. Она глядела, словно хотела дознаться, зачем Илья встретился ей снова. Назойливый мальчик в красной курточке почему-то не отставал от них.
— Мальчик, — сказал Илья, — иди домой, что ты здесь вертишься?
— Это мой, — тихо улыбаясь, сказала Наташа. — Это старший, а есть еще младший, четыре года.
— Молодец! — сказал Илья непонятно кому — то ли мальчику, то ли самой Наташе. Впрочем, он и сам не понимал сейчас, что и зачем говорит. Он неотрывно на нее смотрел.
— Ты все там же? — спросила она. — Я Егора на днях встретила, он рассказывал.
— Да! — оживленно подтвердил Илья. — Я верен своей рубрике «О том, о сем». И если ты солишь огурцы по газетному рецепту, то знай, что…
— Я не солю, — мягко улыбнувшись, перебила его Наташа, — на огурцы времени не хватает. От работы голова пухнет.
— А у меня не пухнет! — вызывающе весело сказал он. — Ты же знаешь, я к своей голове отношусь с нежностью.
Она вдруг без улыбки взглянула на него.
— Да, знаю, — и взяла сына за руку. — Ну, прощай. Всего тебе…
— Подожди! — воскликнул он, почему-то испугавшись, что Наташа уходит, но, увидев ее вопросительный взгляд, осекся:
— Я… хотел… Давай, что ли, провожу.
— А мы рядом, вон, в третьем подъезде. — Наташа кивнула в сторону дома. — Маме и бабане привет, — и отойдя уже на несколько шагов, негромко сказала мальчику: — Надень капюшон, Илюша…
— Что?! — тихо спросил самого себя Илья, глядя им вслед, хотя почти сразу понял, что это имя ее сына.
Они вошли в подъезд, а Илья опустился на мокрую скамейку и долго сидел так, не ощущая тяжелой намокшей куртки на себе, мелких злых дождинок, бегущих по лицу. Сидел, безучастно глядя на останавливающиеся автобусы, словно именем обыкновенного мальчика, в обыкновенной красной курточке можно было ударить так больно взрослого человека.
Бабаня и Валя шили из голубого ситчика наволочки на подушки. Телевизор изображал Софию Ротару, поэтому, как вошел Илья, не слышали. Когда же увидели его — мокрого и немого, как пень, бабка прямо ахнула, а мать на всякий случаи сказала: