Кошмары обычно отличаются полным идиотизмом, и порой очень трудно объяснить собеседнику, что такого ужасного кроется в ваших оживших носках или гигантских морковках, выскакивающих из живой изгороди.
— Снилось мне, что эта самая Салтычиха меня бьет, мучает, за косы таскает…
— Простите, сэр Джихар, за что таскает?
— За ко… А-а! Вот горе — чужой сон увидел!
Все, что написано далее, можно назвать только так, ибо это попытка художественного переложения нескольких более-менее связных снов, назвать которые «своими» язык не поворачивается. Они как будто подсмотрены из жизни кого-то, кто бодрствовал, пока мы здесь, на Земле, спали. Конечно же, браться за все подряд невозможно, иначе приходилось бы целыми днями заниматься записыванием всякого бреда. На бумагу попали лишь те, что производили впечатление наиболее связных. Или оказались настолько навязчивы, что их пришлось записать просто из чувства самосохранения.
Нет уверенности, что написанное здесь, даже после всех последующих — дневных — правок, произведет такое же впечатление на того, кто станет это читать, какое произвели на того, кто это пережил. Но если есть хоть малейший шанс, что со стороны рассказы покажутся связным текстом, а не жалкими попытками изложить свои ощущения от «оживших носков» (хотя, кажется, ожившие носки — вещь достаточно неприятная…), это уже будет более, чем от этих записей требовалось изначально.
Несмотря на великое искушение сопроводить каждый текст комментариями о его создании и идее, нет смысла навязывать читателю чужие ощущения. Так даже интереснее: кто-то что-то пишет, кто-то как-то понимает. И каждый в итоге окажется при своем.
Il a les cheveux jaunes,
Maluron malurette, maluron malur?
Et les sourcils doree.
Она порхала по кухне и напевала какой-то веселый мотивчик. И, осознав это, мимолетно удивилась: неужели сегодня она опять счастлива — впервые за много лет?
Мимоходом взглянула в зеркало — муж так любил, чтобы где бы он ни находился, он мог бы убедиться в своей неотразимости, а потом сын потребовал, чтобы все оставалось как есть.
При мысли о сыне она улыбнулась своему отражению. Как давно на не смотрела на себя вот так. Как давно она вообще не вспоминала о себе!
Закончив ежеутреннюю кухонную суету, она остановилась в дверях и еще раз оглядела все: посуда на полке, раковина вымыта, в холодильнике есть все, что нужно, а на плите только что закипел чайник. Все отлично, все по расписанию, все как обычно.
Секунду поколебавшись, она резко развернулась и направилась к комнате сына. Слегка стукнула в дверь и вошла. Ритуал нарушен! От этого на мгновение остановилось, а потом еще быстрее забилось сердце. Но она уже подошла к постели, села на краешек:
— Доброе утро, сынок, — он, конечно, еще и не думал подыматься с постели, лежал, томно откинувшись на подушки и устремив взгляд в потолок. На его лице ничего не отразилось, но она знала, что он сердится на нее. Пусть. Смотри, что будет дальше!
— Смотри, — на столике у кровати зеркальце. Она небрежно схватила его и села так, чтобы в нем отражались и она, и сын. — Смотри, как я сделала, — она улыбалась, глядя на его хмурое лицо. — Теперь мы с тобой так похожи!
Она сидела на его постели, смотрелась в его зеркало.
— Теперь у меня тоже светлые волосы! — ей, кажется, пришлось вылить на себя литр осветлителя, чтобы превратить темно-каштановые кудри в бесцветные и безжизненные патлы, свисающие жидкими сосульками. — И лежат так же!
Сын молчал.
— И щеки, видишь? И лоб, — чтобы скрыть румянец и придать коже нездоровый желтый оттенок, пришлось приложить массу усилий. И она до сих пор с ужасом вспоминала, что намазывала себе на лицо, чтобы ее здоровая ровная кожа покрылась пятнами и стала шелушиться.
— Мы теперь так похожи, — остальное — лишь несколько косметических штрихов. Форма носа, уголки глаз и губ, веки. — Правда славно? Теперь, каждый раз, когда я буду смотреться в зеркало, я буду думать о тебе. И стану любить тебя в два раза сильнее!
По прежнему безмолвно, с непроницаемым лицом, сын вырвался из ее объятий и, мгновенно выбравшись из-под одеяла, выскочил из комнаты. Она же осталась сидеть на кровати, с улыбкой укачивая в руках зеркало. Ты ведь так гордишься своей внешностью, сынок. Смотри, что я сделала для тебя!
На кухне задыхающийся от злобы сын остановился и сжал кулаки:
