Продолжая улыбаться, Боб повернулся к говорившему. Конечно, Хитроу не был в восторге оттого, что совершенно незнакомый человек дергает его за рукав. Тем более что незнакомец не принадлежал к высшему свету — серый помятый костюм висел на нем мешком. На худом, красном лице явно просматривалась склонность к рюмке. Да и вообще, Хитроу носил другое имя.
— Джулиус! — нетерпеливо повторил человек, явно намереваясь вытащить депутата из круга радостных колонистов.
— Вы ошибаетесь! — все так же лучезарно улыбаясь, ответил политик. — Меня зовут Боб Хитроу. Вы перепутали…
И тут худой незнакомец улыбнулся. В этот момент что-то сместилось в голове депутата. Точно откуда-то со дна, из глубины, из неведомо какой пропасти лет выплыло лицо молодого парня. Оно наложилось на худую, небритую физиономию незнакомца — мешки под глазами словно бы исчезли, разгладились морщины, и… Хитроу едва не вздрогнул, с трудом сохранив самообладание.
Он узнал оборванца. И только когда толстая корка забвения треснула, Хитроу, скрепя сердце, согласился с тем, что Фрэнк Бишоп прав. Да, он обращался к депутату, называя того настоящим именем. «Джулиус». Хитроу стал другим человеком в двадцать с небольшим лет, после второй отсидки. С тех пор минуло полтора десятилетия, новое имя приросло к Хитроу так, что он напрочь забыл о прошлом.
И вот теперь на Гелле Фрэнк Бишоп, одноклассник, из-за которого Хитроу получил первый срок, напомнил Бобу о прошлом. Депутат давно уверовал в то, что все похоронено под толстым пластом лет и событий. Все под ельники по второму преступлению были мертвы, родители Джулиуса тоже лежали в могиле. Однако невесть откуда взявшийся Фрэнк Бишоп талантливый паренек, умевший вскрывать коды банкоматов, оживил призраков умершего мира.
У Боба Хитроу была отличная школа. Он не раз наблюдал, как выпутывается из сложнейших ситуаций его учитель Эдуард Голощеков. Теперь молодому депутату понадобилось все искусство, чтобы довести встречу с избирателями до конца и при этом незаметно дать понять Фрэнку Бишопу, что разговаривать с ним Хитроу будет чуть позже.
По счастью, репортеры не отреагировали на этот небольшой инцидент. Бишоп ни разу не попал в кадр вместе с Хитроу, никого не заинтересовало, почему незнакомец называет Боба Хитроу «Джулиусом», почему известный политик время от времени бросает взгляды на скамейку, где в вольной позе развалился худой оборванец в мятом костюме…
Вечер на Геллу опускается быстро. Световой день короткий, и, хотя климат на планете довольно-таки теплый, фонари на улицах малолюдных городков зажигаются рано. Хитроу и Бишоп медленно бродили по улицам, причем Боб, неплохо знавший местную географию, старался выбирать улицы потемнее. Ему совсем не хотелось, чтобы пронырливые журналисты зафиксировали странный диалог между преуспевающим политиком и грязным оборванцем.
— Поначалу все шло отлично, — рассказывал Фрэнк, и его худое небритое лицо оживлялось. Сразу было видно, что вспоминать прошлое Бишопу приятно. — Помнишь, тогда я вышел из заключения досрочно?
«Конечно помню, — хотелось ответить Бобу-подростку. — Ты вышел из зоны досрочно, „продавшись“ администрации тюрьмы и заработав себе амнистию. А я трубил от звонка до звонка. И ты, Фрэнк, оказавшись на воле, даже не вспомнил обо мне. Ни разу не пришел навестить, не принес передачи. А ведь знал, что родители отвернулись от Джулиуса…»
Но Хитроу был слишком опытным политиком и давно уже не говорил того, что думает. А потому, по привычке улыбнувшись — открыто и дружелюбно, — он хлопнул бывшего одноклассника по плечу:
— Конечно помню, Фрэнк! Тебе тогда здорово повезло. Нам дали по году, а ты отсидел чуть больше половины срока и вырвался на волю. Молодец!
— Ага, — довольно скалясь, продолжил Бишоп, наверно, внутренне радуясь тому, что Джулиус простил его за предательство. Видимо, с тех пор миновало так много лет, что друг давно обо всем забыл. Конечно забыл. У него получилась такая насыщенная интересная жизнь… — Ну вот, я почти сразу устроился на работу. Программистом. Разрабатывать системы компьютерной защиты. Мне дал хорошую рекомендацию начальник тюрьмы.
«А вот я после второй отсидки никому не был нужен, — вдруг с горечью подумал Хитроу. — Ни родителям, ни агентам по персоналу. Ни одна сволочь не хотела дать мне работу… И протекции никто не оказывал…»
— Правда, там я проработал недолго, — воскликнул Бишоп, взмахивая руками. — Всего пару-тройку лет. Больше не выдержал.
— Почему? — коротко спросил Хитроу. Он наконец увидел то, что долго пытался найти. Небольшую забегаловку со скверным освещением, где можно было устроиться в темном углу, будучи уверенным, что никому нет дела до пары тихо беседующих мужиков.
— Джулиус! Они…
— Боб! — резко прервал его Хитроу. — Пожалуйста, называй меня Боб.
