— Это месть, не так ли? Тебя бесит, что мне наконец-то стали уделять внимание, что ты не единственная цель для каждого мужчины в радиусе мили. Раньше никто не смотрел в мою сторону, и тебя это устраивало. Кроме того, благодаря мне ты сияла еще ярче. — Анна дрожала. Ярость, которую она подавляла в течение двадцати лет, вырвалась наружу. — Но знаешь что? Я увольняюсь, на этот раз окончательно. Найди себе другую девочку на побегушках, хотя я думаю, что такие, какой была я, исчезли еще в те времена, когда люди нанимались на службу по договору о поступлении в ученичество.
— Ты увольняешься? Из-за этого дурацкого недоразумения? — Моника рассмеялась, но Анна заметила страх в ее глазах. В этот раз Моника зашла слишком далеко, и она это знала.
— Единственное недоразумение, — сказала Анна, едва сдерживая крик, — это то, что я думала, будто в глубине души ты хороший человек, — она наклонилась и уловила дыхание Моники. Она пила не эспрессо.
— Ты не можешь уйти. Что я буду делать? — глаза Моники наполнились слезами. Она выглядела маленькой и потерянной. Но Анна уже много раз все это видела; она знала достаточно, чтобы не попасться на этот крючок.
— Полистай газету объявлений, — резким тоном сказала Анна.
— У меня от тебя голова болит. — Моника поднесла руку ко лбу таким театральным жестом, что Анна едва не рассмеялась. Когда Монике не удалось вызвать необходимую ей жалость, она решила изменить тактику. — Ты никуда не уйдешь! Ты не посмеешь!
— Да ты что? И как же ты собираешься меня удержать? — Если Моника посмеет угрожать ей тем, что прекратит оплачивать счета «Саншайн Хоум», Анна в ответ пригрозит рассказать обо всем прессе. Моника не захочет, чтобы весь мир знал, что их мать вышвырнули на улицу, так как ее старшая дочь оказалась слишком жадной, чтобы платить за дом для престарелых.
Анна не пошевелилась даже тогда, когда Моника зашипела:
— Я превращу твою жизнь в ад.
Теперь Анна
— Ты уже это сделала.
На щеках Моники выступили алые пятна.
— Ты думаешь, я не знаю, к чему ты ведешь? — Она наклонилась ближе к Анне, схватившись за подлокотник дивана. — Теперь, когда ты убрала со своей дороги маму, ты хочешь избавиться и от меня тоже. У тебя это не выйдет. Я нужна тебе так же, как и ты нужна мне!
— Возможно, когда-то так и было, но сейчас все изменилось. — Злость покинула Анну, и сейчас она смотрела на сестру с жалостью. Она знала Монику лучше, чем та знала себя: как приятно быть жертвой — никто тебя ни в чем не обвинит, и жалость к самой себе согревала, как теплое одеяло в холодную ночь.
— Не надейся, что я и дальше стану оплачивать счета матери.
Анна пожала плечами.
— Делай что хочешь.
Ее безразличие только усилило ярость Моники.
— Я ей ни цента не должна! Что хорошего она мне сделала? Назови хоть что-нибудь, черт возьми!
Анна была шокирована враждебностью Моники. Она всегда предполагала, что ее презрение было связано с желанием держаться подальше от бедной родни. Анна тихо сказала:
— Мама боготворит землю, по которой ты ходишь, знаешь ли ты об этом? — Хотя в данный момент Бетти вряд ли даже узнала бы свою старшую дочь.
— О да, конечно,
Анна смотрела на Монику и знала, что должна чувствовать сострадание, но она слишком устала и не могла вызвать в себе ничего, кроме отвращения. Ее сестра была права в одном: Анна действительно
Приступ гнева Моники прошел. Теперь она сидела и задумчиво смотрела перед собой. Недавняя ярость растаяла, как лопнувший мыльный пузырь. Когда Моника наконец подняла глаза, она, казалось, была почти удивлена, увидев, что Анна все еще здесь.
— Ты не поможешь мне пересесть в мою коляску? — спросила она нарочито высокомерным тоном, показывая дрожащей рукой в направлении инвалидной коляски.
Должно быть, какая-то крупица сострадания все еще оставалась в Анне несмотря ни на что, потому что она вдруг поняла, что направляется к сестре. Не то чтобы ее решимость ослабла, но Моника не смогла отобрать у нее одну вещь: простое человеческое сочувствие.
