Комната была такая белая что глазные яблоки болели сзади. Твои руки были похожи на колибри или бабочек. «Останься с нами Люсиус» – говорил ты но голос твой становился все тише и тише и я мог только чувствовать тебя твои руки-колабочки и руки-балибри.
Люди рассказывают о белых огнях и туннелях и этого я ждал и знаешь Шэй скажу тебе честно это все брехня. Был только Он и Он протягивал мне руку. Я таким его и запомнил кофейная кожа черные глаза вечерняя тень эта глубокая ямочка на подбородке не для слез какой же я был дурак. Ты и не мог знать что это будет Он откуда тебе знать но как я не понимал что Бога видишь каждый раз когда смотришь на любимого человека.
Я ожидал услышать от Него много важных слов. Сейчас это было особенно важно. «Я люблю тебя. Я скучал по тебе». Но Он лишь улыбнулся мне обнажив белые зубы белый оскал волка и Он сказал: «Я прощаю тебя Люсиус я прощаю тебя».
Ваши руки стучали по мне били меня и ваше электричество пронизывало мое тело но вы не могли посягнуть на мое сердце ибо оно уже принадлежало другому. Он растопырил пальцы как звезду как знак и я пошел к нему «Я уже иду я уже близко».
«Подожди меня».
– Я бы не стал вызывать вас к себе в воскресенье, – начал Койн, – но мне показалось, вам следует знать… – Он закрыл дверь своего кабинета, чтобы сохранить конфиденциальность. – Люсиус ДюФресне умер вчера ночью.
Я медленно осела в кресло напротив его стола.
– Как?
– От пневмонии, вызванной СПИДом.
– Шэй уже знает?
Начальник тюрьмы покачал головой.
– Нам кажется, сейчас не лучшее время для подобных известий.
Имелось в виду, понятно, следующее: Шэй и так находится под особым наблюдением за попытки размозжить себе башку, незачем лишний раз его огорчать.
– Он может узнать об этом из своих источников.
– Верно, – согласился Койн. – Над сплетнями я не властен.
Я вспомнила, как репортеры превозносили излечение Люсиуса.
Интересно, что теперь скажет общественность? Если Шэй не Мессия, значит – по умолчанию – всего лишь убийца.
– И вы просите
– Как вам будет угодно, мисс Блум. Я позвал вас сюда лишь затем, чтобы передать вот это. – Он полез в выдвижной ящик стола и извлек оттуда запечатанный конверт. – Мы нашли это в личных вещах Люсиуса.
Конверт из манильской бумаги был адресован отцу Майклу и мне. Почерк был неровный, буквы путались и налезали одна на другую.
– Что это?
– Я не вскрывал его, – ответил начальник тюрьмы.
Я отстегнула бумажный клапан – и в первый миг мне показалось, что я смотрю на журнальную рекламу, настолько точно были прорисованы все детали. Но, приглядевшись, я поняла, что это обычная картонка и покрыта она не масляной краской, а акварелью и тушью.
Картина была копией «Преображения» Рафаэля: я узнала ее благодаря лекциям по истории искусства, на которые ходила ради симпатичного преподавателя. Высокий, анемичный парень с резко очерченными скулами, он всегда носил лишь черное, курил гвоздичные сигареты и записывал цитаты из Ницше на тыльной стороне ладони. И хотя на живопись шестнадцатого века мне было, по большому счету, наплевать, свою «пятерку» я получила, до того сильно мне хотелось его впечатлить. Впрочем, совсем скоро я узнала, что он живет со своим любовником по имени Генри.
«Преображение» считалось последней работой Рафаэля. Ее, незавершенную, закончил кто-то из учеников. В верхней части был изображен Иисус, взмывающий над горой Фавор с Моисеем и Илией. Внизу изображалось чудо одержимого мальчика – он ждал Иисуса в компании апостолов.
Копия Люсиуса ничем не отличалась от тех слайдов, что показывали нам в полумраке лектория. Однако стоило присмотреться – и вы бы увидели, что у Моисея были мои черты, а лицо отца Майкла стало лицом Илии. На месте одержимого мальчика Люсиус нарисовал автопортрет. Над Фавором же парил, запрокинув голову, Шэй.
Я осторожно вложила картину обратно в конверт и подняла взгляд на Койна.
– Я бы хотела встретиться со своим клиентом.
В конференц-зал вошел Шэй.
– Вердикт уже огласили?
– Пока нет. Выходные еще не закончились. – Я сделала глубокий вдох. – Шэй, у меня для тебя плохие новости. Ночью умер Люсиус.
С лица его мгновенно схлынула краска.
– Люсиус?
– Мне очень жаль.
– Он же… шел на поправку.
– Похоже, что нет. Так просто казалось. Ты думал, что помог ему, я знаю… Ты
– Я тоже, – сказал Шэй.
Он нагнулся вперед, как будто горе давило ему в спину тяжелой рукой, и разрыдался. И тут я поняла, что пропала. Ибо, если разобраться, отличие Шэя от всего остального мира было не настолько глубоким, как родство. Да, волосы у меня были причесаны и я могла нанизывать слова на нитку внятного предложения. Да, меня не обвиняли в убийстве. Но если бы мне сказали, что мои единственный в мире друг покинул этот мир, я бы тоже упала на колени и залилась слезами.
– Шэй… – растерянно пробормотала я. Почему никто так и не подобрал слов, способных утешить убитого горем?
– Не трожь меня! – прорычал, сверкая глазами, Шэй.