Уже засыпая, он с ужасом подумал, что вдруг во сне к нему явится Танюшка. Как он посмотрит ей в глаза, если, конечно, во сне люди смотрят друг другу в глаза.
А явилась к нему во сне вовсе не Танюшка, а Галя, и ласкали они друг друга с молодым бесстыдным неистовством, отчего чужие трусы, что были на нем, стали совсем мокрыми.
И проснулся он разбитым, с тяжким чувством душевного беспорядка, от которого, похоже, избавиться будет совсем не просто.
— Прочтите всё внимательно, не торопитесь. Данные паспортов, названия активов и адрес вашей недвижимости мы проверили и перепроверили, об этом не беспокойтесь, Петр Григорьевич. Проверьте еще раз саму суть завещания, что и кому. — Ананий Исакович внимательно посмотрел на клиента, и Петру Григорьевичу показалось, что взгляд старого нотариуса был понимающий, а потому и печальный. — Всякое завещание — вещь серьезная, а ваше втройне, и не только из-за стоимости вашего наследства, а потому что оно касается и людей и вашей компании.
— Всё правильно, друг мой.
— И вы действительно хотите, чтобы это завещание было именно таким? Я уже спрашиваю вас не как нотариус, а просто как ваш старый знакомый.
Петр Григорьевич смог только медленно кивнуть, потому что злобно-торжествующая боль вдруг с незнакомым еще остервенением пронзила его внутренности.
— Что с вами, Петр Григорьевич? Вам плохо? Может, налить стакан воды?
— Спасибо… сейчас отпустит. — И действительно, боль отступила. Наверное, чтобы собраться с новыми силами.
— Ну, слава богу, я уже думал вызывать скорую…
— Скорая, Ананий Исакович, увы, не поможет…
Нотариус понимающе и потому печально кивнул.
— Распишитесь, пожалуйста здесь и вот здесь, где отмечено галочкой. Спасибо. И с этой минуты ваше завещание вступает в силу со всеми, разумеется, условиями, которые в нем оговорены.
— Спасибо. Вот деньги. И маленькая просьба: попросите кого-нибудь из ваших сотрудников позвать моего водителя. Он в машине. Синий «лексус», он прямо у вашего входа стоит. Пусть он поднимется сюда и поможет мне добраться до машины.
Вот, собственно, и всё. Напряжение последних дней медленно, как воздух из пробитой шины, выходило из него. Но оно же, похоже, и заставляло его двигаться и действовать. Потому что теперь у него оставалось лишь одно желание: оказаться в своей постели и закрыть глаза. Ничего больше не удерживало его на этой грешной земле, и впервые он почувствовал, что действительно не боится смерти, что даже не прочь тихо уплыть туда, где нет болей и забот. Где не нужно тратить последние капли сил на бесконечную жизненную суету. Он и отплывал, чувствуя, как один за другим рвутся с тихим печальным треском швартовы, что удерживали его суденышко у пристани…
Он по звуку шагов понял, что в кабинет вбежал Костя.
— Шеф… Хотите, я донесу вас до машины? — И столько было страха в Костином голосе, что Петр Григорьевич почувствовал, как слезы собираются у него на глазах.
Он лежал в своей кровати и думал о том, что все-таки зря он сказал Гале и о приближающейся смерти, и о завещании. Человеком она была по существу довольно простым, но зато обладала поразительным чувством такта, прямо звериным чутьем каким-то. Не сказал бы ей ничего, сидела бы она сейчас около него и, может, даже положила бы ему сейчас руку на лоб. И от руки исходило бы спокойствие. А теперь… Она ж понимает, что теперь все ее проявления чувств будут казаться фальшивыми. Купленными и оплаченными. За пять миллионов долларов целая комната плакальщиц тут же набежала бы. В кровь передрались бы, кому положить руку на лоб умирающему. Так бы завыли хором, что весь дом сбежался…
Чего уж говорить. Сам виноват во всем. Купил себе красивую бабу и считал, что она уже за одно это с утра до вечера лить слезы от умиления должна. Ну, да ладно… Поздно спохватился. А что чудилась она ему расчетливой затаившейся хищницей, выжидающей своего часа, так этим, похоже, он подсознательно сам себя оправдывал. Не смог дать ей ни близости, ни нежности и за то корил не себя, а ее. Так было удобнее, так уж устроены люди-человеки. Что говорить…
