— Не то чтобы не простила… — ну вот как ей объяснить? Можно прощать или не прощать за обман, за измену, за нанесение побоев, наконец. Можно ли простить за то, что тебя выкинули из жизни? Сделали парией, вечным беглецом, человеком без дома, корней и надежды?
— Мы кое-что придумали, — говорит Настя. — Мы провели переговоры. Ты знаешь, британки сейчас готовят проект нового соглашения. Тебе больше не надо будет скрываться. Сможешь осесть где-то, жить нормально, сотрудничать с их научной группой. Это всё пока, кончено, очень закрытая информация, но что я тебе точно могу сказать — они в тебе заинтересованы. Ну и художества свои сможешь продвигать.
«Художества». Вот гадина. Я встаю. Настя тоже поднимается и успевает поймать меня за футболку.
— Да погоди! Ну, извини, неудачно выразилась. Господи, да что ты за человек такой!
— Что я за человек? — я нахожу в окружающей темноте блеск её глаз, с некоторым трудом фокусируюсь на этих влажных отблесках. — А ты сама подумай, что я за человек. Последние десять лет я нигде не жила дольше месяца. Не осмеливалась брать заказы у одних и тех же людей больше двух раз. Не заводила отношения. Я даже кота не могу завести, — я почувствовала, что меня покачивает. — И никто из вас… вы все просто согласились. Удобно же, да? Профит свой с меня поимели… А я просто хотела — со всеми…
— А теперь сможешь, — сказала Настя.
— Что? — она сбила меня с толку.
— Сможешь кота завести, — повторила Настя. — Жить, где захочешь. Работать с кем захочешь. Отношения… и вот это, со всеми…
Я всего на мгновение утратила самоконтроль. Настя успела вцепиться в моё плечо и силой усадить на бетон, но пустая бутылка ускользнула из моих пальцев и смачно хряпнулась где-то внизу.
— Вот чёрт, — сказала я с искренней досадой, — стекло в море — это нехорошо.
— Да хер с ним, — ответила Настя, и я с удивлением поняла, что у неё голос дрожит. Она что, за меня переживает?
— Света, — вцепилась мне в плечо, в руку, тряхнула немного. — Не надо билетов в один конец. Мы перед тобой виноваты, конечно. У каждой была своя обида, и мы тянули так долго. Ленка всё своего Али ненаглядного не могла простить. Ёзге обиделась, что ты Соню в живых оставила. То есть, не ты, но…
— Я, — киваю, хотя в темноте этого почти не видно, — Без меня замки бы её сожрали полностью.
— В общем, мы все как бы считали, что во всём ты виновата. И… вроде как поделом.
Она наконец осторожно меня отпускает. Садится рядом и говорит осторожно:
— Ещё же не конец жизни, правда? Необязательно вот так…
— У вас не конец, — отвечаю я. — А у меня последнее время всё сильнее чувство, что я чужая… на этом празднике жизни.
Настя молчит, ищет слова, интересно, найдёт ли. Наконец решается:
— Ну какая же ты нам чужая. Ты — наша. Своя. Знаешь… в семье…
— Не без урода, — охотно подсказываю я. Настя рассерженно выдыхает:
— Уф, да нет же! Я хотела сказать, в семье всякое бывает, но всё равно — свои. Хоть бесит тебя человек до искр из глаз, но ты его всё равно не бросишь. Мы тебя не бросим. Теперь у нас есть возможность тебе помочь. — она хмыкает и неловко добавляет:
— Раз уж мирового монстра из тебя не вышло.
Мы сидим несколько секунд молча, а потом начинаем хихикать. Фыркаем, выпускаем воздух через сжатые губы, быстро вдыхаем и выдыхаем, и наконец, не выдержав, закатываемся самым настоящим хохотом.
Через несколько минут, вытирая с лица слёзы и шмыгая носом, я впервые осторожно думаю, что, возможно, это праздник больше не будет таким уж чужим.
