– «Когда вы, учитель, идете, и я иду» означает: вы, учитель, говорите, и я говорю; «вы, учитель, спешите, и я спешу» означает: вы, учитель, спорите, и я спорю; «вы, учитель, бежите, и я бегу» означает: вы, учитель, рассуждаете об учении, и я рассуждаю об учении. «Когда же мчитесь, не поднимая пыли, то я, Хой, лишь вперяю в вас взор и отстаю» означает: я просто не понимаю, почему вам, учитель, доверяют, хотя молчите; всюду вас поддерживают, хотя ни с кем не сближаетесь; народ к вам стекается, хотя нет у вас регалий.
– О! – воскликнул Конфуций. – Разве это не ясно? Ведь нет печали сильнее, чем о смерти сердца, даже печаль о смерти человека слабее. Солнце восходит на востоке, а заходит на западном полюсе, с его положением и сообразуется вся тьма вещей. Обладающие глазами и ногами, дождавшись его, вершат свои дела. Оно восходит – появляются, оно заходит – исчезают. Так и со всей тьмой вещей. В зависимости от этого – умирают, в зависимости от этого – рождаются. Однажды я воспринял свою завершенную телесную форму, и она остается неизменной в ожидании конца. Подражая вещам, двигаюсь без перерыва и днем, и ночью и, когда она, форма, придет к концу, – не ведаю. Сама собой образовалась моя телесная форма, и даже знающий судьбы не определит ее будущее. Я, Цю, таким образом с каждым днем все далее ухожу. Разве не горько утратить нашу дружбу: мою жизнь, проведенную с тобой рука об руку? Ты раскрыл почти все, что раскрыл я, и это уже исчерпал. Думая, что еще что-то осталось, ты ищешь так же напрасно, как искал бы коня на опустевшей рыночной площади. Как я покорил тебя, ты во многом забыл; как ты покорил меня, я во многом забыл. И все же разве стоит тебе скорбеть? Пусть забудется, каким был я прежде. От меня останется и незабываемое.
Конфуций увиделся с Лао-цзы. Тот только что вымылся и, распустив волосы, сушил их, недвижимый, будто не человек. Конфуций подождал удобного момента и вскоре, когда Лао-цзы его заметил, сказал:
– Не ослеплен ли я, Цю? Верить ли глазам? Только что вы, Преждерожденный, своей телесной формой походили на сухое дерево, будто оставили все вещи, покинули людей и возвысились, как единственный.
– Я странствовал сердцем в первоначале вещей, – ответил Лао-цзы.
– Что это означает? – спросил Конфуций.
– Сердце утомилось, не могу познавать, уста сомкнулись, не могу говорить. Но попытаюсь поведать тебе об этом сейчас. В крайнем пределе холод замораживает, в крайнем пределе жар сжигает. Холод уходит в небо, жар движется на землю[159]. Обе силы, взаимно проникая друг друга, соединяются, и все вещи рождаются. Нечто создало этот порядок, но никто не видел его телесной формы. Уменьшение и увеличение, наполнение и опустошение, жар и холод, изменения солнца и луны, – каждый день что-то совершается, но результаты этого незаметны. В жизни существует зарождение, в смерти существует возвращение, начала и концы друг другу противоположны, но не имеют начала, и когда им придет конец – неведомо. Если это не так, то кто же всему этому явился предком, истоком?
– Разрешите спросить, что означает такое странствие? – задал вопрос Конфуций.
– Обрести такое странствие – это самое прекрасное, высшее наслаждение. Того, кто обрел самое прекрасное, кто странствует в высшем наслаждении, назову настоящим человеком, – ответил Лао-цзы.
– Хотелось бы узнать, как странствовать? – спросил Конфуций.
– Травоядные животные не страдают от перемены пастбища. Существа, родившиеся в реке, не страдают от перемены воды. При малых изменениях не утрачивают своего главного, постоянного. Не допускай в свою грудь ни радости, ни гнева, ни печали, ни веселья. Ведь в Поднебесной вся тьма вещей существует в единстве. Обретешь это единство и станешь со всеми ровен, тогда руки и ноги и сотню частей тела сочтешь прахом, а к концу и началу, смерти и жизни отнесешься как к смене дня и ночи. Ничто не приведет тебя в смятение, а меньше всего приобретение либо утрата, беда либо счастье. Отбросишь ранг, будто стряхнешь грязь, сознавая, что жизнь ценнее ранга. Ценность в себе самом и с изменениями не утрачивается. Притом тьме изменений никогда не настанет конца, и разве что-нибудь окажется достойным скорби? Это понимает тот, кто предался Пути!
– Добродетелью вы, учитель, равны Небу и Земле, – сказал Конфуций. – Все же позаимствую ваши истинные слова для совершенствования своего сердца. Разве мог этого избежать кто-нибудь из древних благородных мужей?
– Это не так, – ответил Лао-цзы. – Ведь бывает, что вода бьет ключом, но она не действует, эта способность естественная. Таковы и свойства настоящего человека. Он не совершенствуется, а вещи не могут его покинуть. Зачем совершенствоваться, если свойства присущи ему так же, как высота – небу, толщина – земле, свет – солнцу и луне.
Выйдя от Лао-цзы, Конфуций поведал обо всем Янь Юаню и сказал:
– Я, Цю, в познании Пути подобен червяку в жбане с уксусом. Не поднял бы учитель крышку, и я не узнал бы о великой целостности неба и земли.
Чжуанцзы увиделся с луским царем Айгуном[160], и тот ему сказал:
