Ведь богачи, изнуряя себя чрезмерным трудом, собирают столько сокровищ, что не успевают ими воспользоваться, и [даже] телу они не нужны. Благородные проводят дни и даже ночи в размышлениях [о том, насколько они] доблестны. Как это чуждо [даже] телу!
Человек рождается вместе с горем, дожив до глубокой старости, тупеет. Как мучительно, не умирая, столь долго горевать. Насколько далеко от [его] тела то, что он делает.
[Все] в Поднебесной превозносят доблесть героев, пожертвовавших жизнью. Но я не знаю, воистину ли это доблесть, [если её] недостаточно, чтобы сохранить [свою] жизнь? Если считать это доблестью, [её] недостаточно, чтобы сохранить жизнь себе. А если не считать это доблестью, так [её] достаточно, чтобы сохранить жизнь другим. Поэтому и говорится: «[Если] искренним советам не внемлют, сиди покорно и не спорь». Ибо [У]Цзысюй стал спорить и погубил себя, а не спорил бы, не заслужил бы славы. Так существует ли в действительности доблесть?
Я не знаю, в том ли на самом деле счастье, что ныне в толпе делают и в чём [находят] счастье. Я наблюдаю за тем, что толпе нравится, за чем все бегут, вопреки опасности, точно боясь упустить. То, что все называют счастьем, для меня не счастье, хотя и не горе. Но существует ли на самом деле счастье? Я считаю настоящим счастьем недеяние {1}, а толпа считает это великим мучением. Поэтому и говорится: «Высшее счастье в отсутствии счастья, высшая слава в отсутствии славы» {2}. Хотя в Поднебесной нельзя определить, в чём истинное, а в чём неистинное, но в недеянии можно определить, что истинное, а что неистинное. Высшее наслаждение в сохранении жизни, но только недеяние приближает [это] к осуществлению. Дозвольте попытаться это объяснить.
Недеянием небо достигает чистоты, недеянием земля достигает покоя. При слиянии недеяния их обоих развивается [вся] тьма вещей. Неразличимо, неуловимо [они] исходят из ничего; неразличимы, неуловимы, не обладают образом. [Вся] тьма вещей зарождается в недеянии. Поэтому и говорится: «Небо и земля бездействуют и всё совершают» {3}. А кто из людей способен достичь недеяния?
У Чжуанцзы умерла жена и Творящий Благо [пришёл] её оплакивать. Чжуанцзы же сидел на корточках и пел, ударяя [в такт], по глиняному тазу.
Творящий Благо сказал:
— Мало того, что [вы] не оплакиваете умершую, [которая] прожила с [вами, своим] мужем до старости, и вырастила детей. Не слишком ли много [себе позволяете], предаваясь пению, отбивая такт о таз?
— Это не так, — ответил Чжуанцзы. — Могла ли меня не опечалить её кончина? [Но затем] я задумался о том, что [было] вначале, [когда она] ещё не родилась, не только не родилась, но ещё не обладала телом, не только телом, но даже и эфиром. Слитая с неразличимым, неуловимым, [стала] развиваться и обрела эфир, эфир развился и обрела тело, тело развилось и обрела жизнь. Ныне же прошла через новое развитие — смерть. Всё это сменяло друг друга, как времена года: весна и осень, лето и зима. И я понял, что плакать и причитать, когда она покоится в огромном доме; значит не понимать жизни. Поэтому и перестал.
Дядя Урод и Дядя Неразумный Одноногий {4} осматривали холм — Обитель мёртвых, где покоился Жёлтый Предок в пустынных местах на горе Союз Старших Братьев. И вдруг на левом локте [у Неразумного Одноногого] появилась опухоль {5}, и он задумался с удивлением, [будто] испугался.
— Страшишься её? — спросил Урод.
— Нет, — ответил Неразумный Одноногий. — Чего мне страшиться? Ведь жизнь [нами лишь] одолжена. Взяли в долг и живём, живущие — прах. Жизнь и смерть, [что] день и ночь. Мы с тобой посетили [того, кто уже] прошёл через изменение. Почему же мне страшиться изменения, когда оно меня коснулось?
Подходя к Чу, Чжуанцзы наткнулся на голый череп, побелевший, но ещё сохранивший свою форму. [Чжуанцзы] ударил по черепу хлыстом и [обратился] к нему с вопросами:
— Довела ли [тебя] до этого, учитель, безрассудная жажда жизни или секира на плахе, когда служил побеждённому царству? Довели ли тебя до этого дурные поступки, опозорившие отца и мать, жену и детей или муки голода и холода? Довела ли тебя до этого смерть, [после многих] лет жизни? — сказав это, Чжуанцзы лёг спать, положив под голову череп.
В полночь Череп явился [ему] во сне и молвил:
— Ты болтал, будто софист. В твоих словах — бремя [мучений] живого человека. После смерти их нет. Хочешь ли выслушать мёртвого?
— Да, — ответил Чжуанцзы.
— Для мёртвого, — сказал череп, — нет ни царя наверху, ни слуг внизу, нет для него и смены времён года. Спокойно следует он за годовыми циклами неба и земли. Такого счастья нет даже у царя, обращённого лицом к югу.
Не поверив ему, Чжуанцзы спросил:
— А хочешь я велю Ведающему судьбами возродить тебя к жизни, отдать тебе плоть и кровь, вернуть отца и мать, жену и детей, соседей и друзей?
Череп вгляделся [в него], сурово нахмурился и ответил:
— Кто пожелает сменить царственное счастье на человеческие муки!
Янь Юань отправился на Восток, в Ци, и Конфуций опечалился.
Цзыгун сошёл с циновки и задал вопрос:
