Чжуанцзы полностью

— У меча Сына Неба лезвие от Ласточкиного Потока {2} до Каменной стены, остриё — пик горы Преемства {3} в [царстве] Ци, тупая сторона — от Цзинь до Вэй, чашка [эфеса] — Чжоу и Сун, рукоять — Хань и Вэй, в ножны вмещаются все варвары, все времена года; в перевязи — море Бохай, в портупее — гора Вечности. [С его помощью] обуздывают пять первоэлементов, определяют преступления и достоинства {4}, отделяют жар от холода, удерживают весну и лето {5}, вершат дела осенью и зимой {6}. Рубанёшь этим мечем прямо — никто перед [тобой] не устоит, взмахнёшь вверх — никто вверху не удержится, вниз — никого внизу не останется, поведёшь кругом — никого по сторонам не окажется. Вверху — рассечёт плывущие облака, внизу перережет земные веси. Только пустишь меч в ход — наведёшь порядок среди царей, и вся Поднебесная покорится. Таков меч Сына Неба!

— Каков же царский меч? — как в тумане, растерянно спросил — царь Прекрасный.

— Лезвием царского меча служат мужи знающие и отважные; остриём — мужи бескорыстные и честные; тупой стороной — мужи достойные и добрые, чашкой [эфеса] — мужи преданные и мудрые; рукоятью — мужи отваги и доблести. Рубанёшь этим мечем прямо — никто перед [тобой] не устоит, взмахнёшь вверх — никто вверху не удержится, вниз — никого внизу не останется, поведёшь кругом — никого по сторонам не окажется. Наверху [он] уподобляется круглому Небу, чтобы послушны были [все] три [рода] светил {7}, внизу уподобляется квадратной земле, чтобы послушны были времена года; в центре согласуется с желаниями народа, чтобы был покой во всех четырёх сторонах. Только пустишь меч в ход — поразит словно удар грома, и каждый во [всех] четырёх границах явится в одежде гостя {8}, чтобы повиноваться указам государя. Таков царский меч!

— Каков же меч удальца? — спросил царь.

— Меч удальца [для всех, у кого] волосы всклокочены, борода торчит вперёд, шлемы с грубыми кистями надвинуты на глаза, платье сзади короче, [чем спереди; у кого] сердитый вид, а речь косноязычна; [кто] вступает перед [Вами] в поединки, сверху — перерезает горло, перерубает шею, снизу рассекает печень и лёгкие. Таков меч удальца, что не отличается от драчливого петуха. Жизнь его может прерваться в любое утро. Для государственных дел [он] не годится. Ныне у [Вас], великий государь, пост Сына Неба, а пристрастились [Вы] к мечу удальца. [Мне, Вашему] ничтожному слуге, стыдно за [Вас], великий государь!

Царь повёл [Чжуанцзы] за собой в зал, стольничий подавал кушанья, [но] все перемены царь трижды отсылал по кругу.

— Доклад о мечах закончен, — заметил Чжуанцзы. — Посидите в тишине, великий государь, успокойте [своё] дыхание.

После этого царь Прекрасный три месяца не покидал дворца, и все фехтовальщики, облачившись в траур, покончили с собой на своих местах.

Прогуливаясь по роще Чёрный полог {2}, Конфуций сел отдохнуть на возвышение [среди] абрикосов. Ученики заучивали предания, Конфуций пел, играя на цине. Не допел [песню] ещё и до половины, как [некий] Рыболов, выйдя из лодки, [к ним] приблизился. Брови и борода — седые, волосы — распущенные, рукава свисали вниз. Поднявшись с берега на ровное место, [он] остановился, левой рукой опёрся о колено, правой подпёр щёку и стал слушать. [Когда же] песня закончилась, [он] подозвал Цзыгуна и Цзылу. Оба они подошли.

Указав на Конфуция, гость спросил:

— [Вот] тот, что за человек?

— Благородный муж из царства Лу, — ответил Цзылу.

— Из какого рода?

— Из рода Кунов.

— Чем занимается [человек] из рода Кунов? Цзылу промолчал, а Цзыгун ответил:

— [Человек] из рода Кунов подчиняет свой характер преданности и доверию, вершит милосердие и справедливость, украшает обряды и музыку, отбирает правила отношений человека к человеку, чтобы были преданы властителю, высшему, чтобы улучшались отношения во всём народе, у низших. Всё это принесёт пользу Поднебесной. Вот чем занимается [человек] из рода Кунов.

— Владеет ли благородный муж землёй? — спросил снова [гость].

— Нет, — ответил Цзыгун.

— Помогает правителю или царю?

— Нет.

Гость рассмеялся, повернулся и пошёл, говоря:

— Милосерден-то милосерден, но, пожалуй, самого себя не освободит. Утруждает сердце, изнуряет тело, подвергает опасности истинное в самом себе. Увы! Как далеко отошёл он от учения!

Цзыгун вернулся и доложил [обо всём] Конфуцию. Тот оттолкнул цинь, поднялся и сказал:

— Не мудрец ли то был? — пошёл вниз его искать и догнал на берегу озера. [Рыболов] как раз взялся за шест и выводил лодку, [когда], обернувшись, заметил Конфуция, возвратился к селению и остановился.

Конфуций с благоговением отступил, двукратно поклонился и подошёл [поближе].

— Чего ты ищешь? — спросил Рыболов.

— Только что [Вы], Преждерождённый, не договорили и ушли, — сказал Конфуций. — [Я], Цю, [человек] негодный, ещё не узнал, что [Вы] хотели сказать. [Я], ничтожный, ожидал [возможности Вам] покориться. К счастью, услышал, как [Вы] кашляли. Помогите [мне], Цю, поскорее!

— Ах! — воскликнул Рыболов. — Как сильна у тебя любовь к учению!

Конфуций двукратно поклонился и, поднимаясь, сказал: