«Кэнон» выдал, и я тут же картинку загасил. Не ошибся: Поджер вынырнул из Компьютерной и, размахивая кассетой с фотопленкой, зашумел, что, собственно, с такими дебилами работать нереально. Я хотел что-то брякнуть в ответ, но передумал. Лариса оправдывалась. Задрало. Какого черта. Босс. Ну и что? Поджер попытался въехать в происходящее на мониторе. Кое-что понял; это меня удивило. Дал некоторые ЦУ об интерфейсе и способе подключения периферии («Вам, впрочем, не понять; делайте так, и все».) Насчет интерфейса мы слегка побазарили. Я очень вовремя себя осадил и брякнул, что, знаете ли, лучше экспишного интерфейса пока ничего не придумано. Да здравствует Экс-Пи (у меня двухтысячная тема, и со своими снами я разбираюсь сам). Босс свалил в студию, дабы, как он выразился, тестировать. Что тестировать? Свои трухлявые мозги? Или все-таки «Соньку-киберчерта», пролежавшую полгода без дела? Не знаю, да и хрен с ним. Лариса тут же вынула альбом шестьдесят какого-то года, изданного во Франции, и поинтересовалась, как я отношусь к Ренуару. Качество печати было на редкость порнушное. Я что-то сказал. Потом базар перешел на Серебряный век — слава Богу, литературу мы не стали рассматривать, иначе я бы раскололся. К Ларисиным розам (свои зажевал «Орбитом») я так и не притерпелся.
Как-то с одним парнем, девственником по убеждениям, мы пошли в Эрмитаж. Народу было немного. Барышни (посетительницы) зажимались так, будто бы их собирались изнасиловать всех. За один раз. Только одна блядь демонстративно интересовалась своим алым педикюром. На «Черном квадрате», когда мы до него дошли, сидел жирный комар, явно напившийся чьей-то крови. Критиков или живописцев? Мне полегчало — я не принадлежал ни к тем, ни к другим. «Вот, — сказал мой друг, — это — завершение композиции. — Он попытался приобрести зловещий вид. — Значит, он». Я не понял, кого он имел в виду, комара или Малевича. Мой друг щурился, подходил ближе к картине, отходил дальше, снимал очки, надевал их вновь. Бешенство несостоявшегося художника начало понемногу передаваться и мне, и пришлось чуть ли не волоком потащить своего друга выше и северо-западнее, чтобы показать ему «Падающую Тебе» и картины Рокуэлла Кента, и это было, надо думать, единственным способом привести его в чувство. Нет ничего страшнее исступленно матерящегося интеллигента, когда он срывается с нарезки. А дальше, в самом конце третьего этажа —
Друг засох. Так вот, Фридрих. Не помню, сколько мне было лет, когда я впервые его увидел. В школу я еще не ходил, это точно. В убогой репродукции примерно 4×5 см в БСЭ я увидел столько, сколько вам, дай Бог, увидеть, не забыть! «Двое, созерцающие луну»! Удивительно, но это крошечное черно-белое изображение прошпилило меня на добрых три десятка лет. Я носил в себе все эти годы картину — не репродукцию, а картину. И когда я впервые увидел Фридриха «живьем» (к сожалению, «Двоих…» на экспозиции не было), то не смог сдержать слез. Да, я плакал, ребята. Я ждал этого события тридцать лет. Дежурная эрмитажная бабуля, которая наверняка видела побольше моего, поинтересовалась, в порядке ли я. Я вытер слезы и пошел на юго-восток.
У «Двух сестер» товарищ приторчал. Если кто не знает — иначе эта картина называется «Ночь в гавани». Мясо! Вася выпал…
О, что может быть хуже работы с коллегой, имеющей художественное образование? Почему я не кассирша в супермаркете?
Такая карма. Я раздумывал, врубить ли дядька и продолжать работать, или дождаться возвращения Поджера. Дядюшкой Поджером я прозвал босса на третий день работы в данной конторе. Честно говоря, я даже испугался поначалу, не сошел ли он с ума. Сначала Поджер долго орал и чуть не плакал о якобы потерянной кассете с загранами, которую он сдуру запихнул в карман и забыл о ней. Лариса в десятый раз перерывала барахло на столах. Я чувствовал себя полным идиотом, потому что эту кассету я практически дал ему в руки, точнее, поставил на его стол рядом с клавиатурой и специально заострил внимание: вот она, кассета. Уже тогда я смекнул, что моему начальнику нужно все разжевывать, по крайней мере, для очистки совести. Дядюшка Поджер истерил минут двадцать (все клиенты в страхе разбежались — это не преувеличение), мы с Ларисой молча сикали кипятком. Наконец кассета нашлась.