“Очень своеобразно делились, – немедленно дополнило Эхо, – технические секреты оставались эксклюзивной собственностью Старого Света, а гуманитарные изыскания… По странному совпадению, европейские писатели, произведениями которых зачитывались русские интеллектуалы, почти все находились на секретной службе европейских держав. Все они, как один, воспевали западно-европейскую доброту, отзывчивость, шарм и привлекательность, исподволь формируя среди русской аудитории чувство собственной неполноценности.”
– …чувство собственной неполноценности, – автоматически повторил за Эхом Распутин и увидел удивление, мелькнувшее в глазах хозяина дома.
– Может быть, – пожал плечами Дальберг, – но наши философы, наши передовые мыслители всегда были к услугам русской элиты!
Эхо иезуита буквально взорвалось в ушах Григория скрипучим смехом: “Европейская аристократия буквально подобрала на улице и вырастила мировую известность из экономиста-недоучки Маркса, писавшего в особняке, подаренном английской королевой, и оплачивающего счета чеками из банка Ротшильдов. Его постулаты просвещенная Европа почему-то предпочла активировать не у себя дома, а в России. Для собственного употребления европейские аристократы предпочитали Макиавелли и Ницше.”
– Европейская общественная мысль всегда защищала обиженных и пыталась восстановить попранную справедливость! – витийствовал иезуит.
“Восстановление справедливости тоже можно превратить в оружие, – уточняло Эхо. – Именно из европейских салонов в вечный русский запрос на справедливость был внесён вирус идеологической нетерпимости, превративший его в дубину для истребления тех, на кого опирается любая нация, кто своим энтузиазмом толкает технический прогресс и поднимает благосостояние государства.”
– Мы всегда давали надежду не только отдельным людям, но и целым народам! – миссионерствовал Дальберг.
“Под видом прав наций на самоопределение, – язвительно прокомментировало Эхо, – Европа аккуратно и настойчиво, подталкивала недееспособные туземные народности “третьих стран” к сепаратизму, взрывая изнутри единые государства. Именно она ославила Россию “тюрьмой народов”, а великороссов – самыми ужасными варварами-угнетателями, хотя русские со времен Петра Первого ни разу не были большинством в правящей элите, принимающей государственные решения.”
– И когда успех был совсем близок, – голос Дальберга зазвенел на высокой ноте, – когда конвергенция состоялась, народы России стали твёрдо на путь демократии, прогресса и осталось их только всемерно поддерживать в этом стремлении, на авансцену, как черти из бутылки, вырвались недоумки из заокеанской цивилизации лавочников…
Переход на “заокеанских недоумков” от “русских варваров” был настолько неожиданным, что Распутин едва не поперхнулся.
– Не понимаю, чем вас янки не устраивают? Задиристые, напористые, прущие напролом, не обращая внимания на препятствия.
– Они – рабы самой деструктивной идеи из всех возможных, – махнул рукой Дальберг. – Это их тема “нельзя верить России, надо давить ее до конца, до полного распада. Разрушить до основания.”
– Это же прошлый век! – удивился Распутин, – слова “Интернационала” – “весь мир насилья мы разрушим до основания…”
– Именно! – кивнул Дальберг. – Сегодня эту песню на новый лад орут на берегах Потомака!
– Петер, у меня мозг сейчас взорвётся! – не выдержал Распутин. – Американцы – самые нежные и самые близкие союзники Западной Европы на протяжении всего ХХ века. Ваша идеология…
– Не важно, какая идеология, не важно, какой век, – перебил Распутина иезуит, – как только появляется Громко Орущая Глотка, здравый смысл умирает. Рупор левых либералов и неоконов, подхватив идеи христианства, гуманистов Возрождения, интеллектуалов ХХ века, перелицевал их до неузнаваемости, превратив в торжество утопии. Сейчас на руинах СССР паясничает фигляр Бжезинский, не понимая, почему и как разрушилась Красная держава. Далась ему эта Украина, без которой Россия, якобы, не может быть империей. Бездарь! Он даже не удосужился открыть учебник истории и узнать, что Россия уже была империей, когда Украина ещё прозябала под протекторатом османов.
Слух Распутина был полностью во власти Дальберга, а мозг ушёл в автономное плавание и напряженно работал, пытаясь продраться сквозь частокол красноречия к сути предложения.
– Что в философии Бжезинского, по-твоему, не соответствует общеевропейским ценностям? – собравшись с мыслями, спросил Распутин.
– Как ни странно, его большевизм! – как-то безнадежно устало сказал Дальберг. – Упёртое желание разрушить всё до основания ради некоего "нового счастливого мира", не существующего больше нигде, кроме как в его голове. Согласись, есть разница между “добиться” и “добиться любой ценой”. Надо вовремя останавливаться на достигнутом, а янки и поляки никогда не умели это делать…
Дальберг буквально навис над легионером, сверля его своим пронзительным взглядом.
