Д. полностью

Мы шли по площади, ртами ловя снежинки. Взрослые люди. Мне было хорошо — никогда и ни с кем я не чувствовала себя так комфортно. Я могла с ним флиртовать, дружить, заигрывать, признаваться в любви, жаловаться на что угодно и говорить, что люблю другого, — он слушал. Радостно, терпеливо и всегда очень внимательно. На каждое моё заявление у него находился вопрос.

— Сегодня хороший день был, я даже успела позавтракать.

— Что ела?

Хм.

— Пирожок (ха-ха-ха-ха).

— С чем?

Да.

Он всерьёз спрашивал, что было в моём пирожке, что мне снилось, сколько пар я прогуляла сегодня. Ему и правда было интересно. Он любил меня, я это прекрасно знала. И заставляла его слушать меня каждый день, каждый вечер, каждую ночь.

Свернули на Никольскую.

У самого начала улицы уже собралась толпа. Там были музыканты: гитарист, похожий на бездомного, и барабанщик, щуплый такой мальчик с длинными синими волосами. С ними была ещё девушка, орущее вихлястое существо в безразмерном пальто и полосатых гетрах. Она скакала вокруг друзей, якобы танцуя, — пыталась завести толпу. У неё получалось.

Музыка шла, конечно, через динамик — получалось громко. Гитарист пел, но пел как будто бы неуверенно, в полсилы. Ему помогала девчонка, её энергии, я думаю, хватило бы, чтобы перекричать ещё две таких же толпы. Пела она фальшиво, да и даже не пела, а кричала, извиваясь в судорогах, — это слово подходит больше. Какой-то парень — зритель — вызвался ей помочь, и — удивительно! — действительно помог. У него был красивый голос, и он умел им управлять — единственный, похоже, из всей этой колоритной компании. Д. стал снимать всё на телефон.

— Не хочу быть инженером, — сказал он. — Хочу музыкантом стать.

— Мечтаешь — будь, — с задумчивым видом бросила я. Мне было всё равно, чего он там хочет, я знала: у Д. ничего не получится.

Мы простояли у музыкантов минут пятнадцать, Д. был в восторге. Денег мы им не дали (откуда им взяться у бедных студентов?) и вскоре пошли дальше.

Метрах в двухстах от той толпы тускло звучала скрипка.

Сначала даже невозможно было понять, откуда шёл звук, потом мы заметили: у самой последней в ряду скамейки стояла маленькая, совсем незаметная бабушка, одухотворенно водя смычком по струнам, которые она сосредоточенно и, видно, с большими усилиями зажимала крошечными ручками в тёплых толстых перчатках. Мы остановились.

Мелодия получалась нежная и грустная, и сердце разрывалось от неё, но никак было не вспомнить, откуда я её знаю. Иногда этот звук перебивал грохот барабанов; скрипка была старая, очень тихая и фальшивая. Мне было больно.

Мы стояли так минут пять, я глядела восторженно, Д. — покорно.

— Я готова стоять здесь вечно.

Ещё пять минут, ещё несколько мелодий.

— Чёрт! У меня совсем нет налички, — пожаловалась я Д. Мне хотелось отдать этой бабушке всё: все деньги, весь восторг, все накопившиеся добрые слова. Д. молча посмотрел на меня на пару секунд дольше, чем обычно; подошёл к ней и сунул ей в пакет всё, что было у него в кармане. Вернулся.

— Теперь у тебя тоже нет налички, — ха-ха, смешно. Поступок, конечно, благородный, но я его не заставляла.

Ещё несколько минут мы стояли молча. Д. было всё равно, он лишь хотел угодить мне, и потому стоял рядом, как верный пёс, не шелохнувшись. Мне стало противно.

— А, нет! У меня тоже есть наличка. Правда, мелочью… — это было бы очень плохой отмазкой, но, что ещё хуже, было правдой. Я достала кошелёк и одеревеневшими от холода пальцами выгребла оттуда кучу монет — рублей сто или сто пятьдесят. Бросила в пакет, — теперь моя совесть чиста. Стоим снова.

Прохожие, глядя на нас, тоже останавливались. Подходили к пакету.

Он стал уже тяжелее на пару тысяч, когда я решилась подойти к бабушке и заговорить.

— Вы очень хорошо играете.

Так и думала: у неё проблемы со слухом.

Бабушка рассказала, что каждый вечер приходит сюда. Не зарабатывать, — просто играть. Но лишних денег не бывает, поэтому каждая копейка идёт в дело.

Она рассказала, что игра на скрипке — дело всей её жизни. Не на улице, конечно, — она служила в оркестре. Рассказала о своей скрипочке — старой, дряхлой, возраста, казалось, самой бабушки. Её в инструменте всё устраивало: главное, говорит, что трещин нет… Если бы у меня было достаточно денег, я бы в тот же момент купила ей сотню, тысячу скрипок, самых лучших, самых звонких. Но денег у меня не было, поэтому я просто поблагодарила бабушку ещё раз и восторженно поплелась дальше. Снова вспомнила о существовании Д., который молча шёл рядом.

Какой же прекрасной я должна была ему казаться, как он должен был обожать меня тогда! Я смотрела на себя его глазами и понимала, что красивее моментов в его жизни было не так уж много. Не было. Он придёт домой утром, вытянется на кровати в полный рост, и будет мечтательно рассказывать сонному соседу по комнате о том, какая я замечательная и как он в меня влюблён.

Мы пошли назад. Приближалась полночь.