Это ободрило капитана мушкетеров. Он промокнул лоб кружевным платком и пустился в дальнейшее нелегкое плавание по океану лжи во спасение, лавируя между Сциллой фантазии и Харибдой здравого смысла.
– Нет, ваше величество, конечно, более трактирщика виноваты патрульные швейцарцы, с трудом понимающие речь, на которой изъясняются все добрые французы, и по этой причине никак не могшие взять в толк, что господин де Куртиврон тут вовсе ни при чем.
– Так вот почему маршал упоминал каких-то покалеченных швейцарцев. Но кто же их покалечил?
– Ваше величество, зная, что дуэли запрещены, и питая уважение к представителям власти, хотя это и были солдаты швейцарской гвардии, господин де Куртиврон и его друзья, конечно же, и не помышляли о применении оружия. Но так как патрульные обошлись с ними весьма невежливо, то они были вынуждены, как люди военные и к тому же дворяне, защитить свою честь и достоинство.
– В результате чего пострадали трое патрульных, – насмешливо сказал король.
– Трое или пятеро, – небрежно заметил де Тревиль.
– И что же, все от рук мушкетеров? А что же гвардейцы его высокопреосвященства? Не сопротивлялись?!
– Как я уже имел честь упоминать вашему величеству, многие из гвардии кардинала с темным прошлым, а люди такого сорта имеют привычку сразу же разбегаться в разные стороны при появлении стражи. Они именно так и поступили, ваше величество.
– Я понял почти все. Все, кроме одного: почему арестован лишь один господин де Куртиврон?
– О, это очень просто, ваше величество. Ведь не думаете же вы, что восемь швейцарцев могут задержать больше, чем одного мушкетера!
– Довод основательный, – заметил король, настроение которого заметно улучшилось. – Но почему именно его, а не кого-либо из его подчиненных?
– Господин де Куртиврон благородно пожертвовал собой ради своих солдат. Кроме того, подобно капитану тонущего корабля, он замыкал отступление.
– Что ж, это делает ему честь, – довольным тоном произнес король, заметивший кардинала, направляющегося к нему.
– И все-таки, де Тревиль, – добавил он, – столько по" страдавших швейцарцев, которые, по сути, ни при чем, и ни один зачинщик ссоры не получил по заслугам? Я помню иные времена.
– Не знаю, как доложить вашему величеству…
– Что еще?!
– Я не хотел говорить…
– Нет уж, будьте добры, говорите, пожалуйста!
– Предводитель гвардейцев его высокопреосвященства Гризар поскользнулся во время потасовки, неудачно упал и отдал Богу душу. А другой – кажется, его зовут Дюбуа – тяжело поранился о пику одного из швейцарцев. Думаю, что его высокопреосвященство станет уверять вас, что эту злополучную пику господин де Куртиврон отобрал у одного из патрульных, но я этому не верю, ваше величество. Это так на него не похоже.
Де Тревиль увидел, что кардинал задержался, чтобы сказать несколько слов кому-то из придворных, и воспользовался этим для того, чтобы сообщить королю самое главное.
– Третий же из отсутствующих – господин д'Артаньян – помещен в Бастилию по приказу его высокопреосвященства, ему не предъявлено никакого обвинения, он содержится в камере и лишь недавно сумел известить меня о своем местонахождении.
Король сделал резкое движение, словно воротник неожиданно показался ему тесен.
– Вот как?! Отлично, мы зададим кардиналу пару вопросов.
– Его высокопреосвященство как раз направляется к вашему величеству.
Во взгляде короля появилась тоска, сопутствовавшая ему всю жизнь.
– Ах, де Тревиль! Если бы вы знали, как я иногда завидую своему брату, герцогу Орлеанскому. Я так хотел бы оказаться на его месте хоть на день, хоть на час. И знаете, что бы я сделал? Взял свое любимое охотничье ружье, которое изготовил в прошлом году, – у него такой красивый замок, помните?
– Ваше величество изволили убить из этого ружья кабана в Венсеннском лесу.
– Вот именно! Я взял бы это ружье и выстрелил бы в кардинала. И рука моя не дрогнула бы…
Ришелье приблизился к королю.
– Как вам смотр, герцог? – спросил Людовик, делая знак де Тревилю.
Тот понял и, поклонившись кардиналу, отошел в сторону, оставив наедине двух первых людей государства. И если король только что в мыслях желал министру разделить участь застреленного кабана, то министр являл собой воплощение доброжелательности и почтительности, во всяком случае внешне.
– Великолепно, ваше величество, – проникновенно отвечал Ришелье, состроив при этом обиженную мину. – Гвардейцы выглядят просто превосходно. Именно поэтому мне так хотелось увидеть в их компании и своих.
– Господин маршал командует, а нам с вами остается лишь подчиняться, – пожал плечами король. – Вы не заняты сейчас, герцог? Тогда пройдемте в мой кабинет, я хотел поговорить с вами об одном деле.
И король, сопровождаемый своим первым министром, проследовал во дворец. В кабинете его величества, как обычно, царил полумрак. Поэтому его высокопреосвященство не сразу рассмотрел в глубине любимого шута Людовика по имени Маре и вздрогнул, когда тот обнаружил свое присутствие легким смешком.
