– Ну стал же из-за чего-то? Геями не рождаются. Что-то происходит, какая-то травма, и человек превращается в гея.
– Тетя Лилиан, есть очень много геев, которые сказали бы, что они такими и родились, и на самом деле в теории что-то там важно насчет внутриутробных гормонов… – Я продолжаю, дивясь про себя, откуда мне это вообще известно. Наверное, какую-то статью читал. Но что бы я там ни говорил, для Лилиан и ее точки зрения это совершенно несущественно. – А как отреагировали на этот случай мои родители?
– Я им не рассказывала. Джейсон заставил меня поклясться, что я сохраню тайну, – ему было очень стыдно. – Джордж только потому перестал, что кто-то спустился проверить, как вы там.
– А кто это был? – спрашиваю я.
– Тетя Флоренс.
– И что она видела?
– Ничего она не видела, но Джордж испугался и бросил это дело.
– А что сказал ваш муж?
– Его не было дома, – отвечает она. – Поэтому еще только хуже было.
– А где он был?
– Хороший вопрос, – говорит она и ничего к этому не добавляет. – Оправданий нет.
– Никаких, – отвечаю я.
– В последний раз я тебя видела на похоронах твоего отца, – повторяет она уже сказанное.
– Можешь мне тут помочь в одном вопросе? – говорю я, вытаскивая генеалогическое древо. – Надо вот это заполнить.
– Заполнить генеалогическое дерево? Ты оплатишь мое время? Мне какое-то вознаграждение полагается?
– Я тебе борщ привез.
Она отмахивается и придвигается ближе, чтобы видеть анкеты и желтый блокнот с заметками.
– Сколько тебе лет, тетя Лилиан?
– Больше, чем кажется. Мне восемьдесят восемь, но, говорят, я выгляжу на семьдесят с хвостиком.
Мы вместе восстанавливаем наше генеалогическое древо. В какой-то момент тетя приносит пару старых семейных альбомов – вещественные свидетельства – и перелистывает страницы, что-нибудь бормоча над каждой.
– У твоего отца были крупные заскоки насчет мужественности.
– Ты хочешь сказать, что он сам был скрытым гомо?
Она приподнимает плечи, делает гримасу:
– Кто знает про кого-нибудь наверняка?
– Преступники в нашем роду есть? – спрашиваю я.
– А как же. Полно. Вот дядя Берни, которого закололи за карточным столом.
– Кто?
– Так никогда никто и не сказал.
– А что с тетей Беа было?
– Умерла, – отвечает Лилиан. – Ты знаешь, у нее было трое детей, и ни один из них не дожил до четырех лет. Диагноз ставили «внезапная смерть новорожденного», но мы с твоей мамой не шибко в это верили. Никого из вас никогда с ней наедине не оставляли.
– Ну, это уж как-то малоправдоподобно. У евреев детей не убивают – их только с ума сводят.
– Тут наследственное, – поясняет она.
– Что ты имеешь в виду?
– Вспыльчивость твоего отца. Ты что, такой святоша и не понимаешь? Ты думал, мама делала себе пластику носа? Это ее твой папаша двинул.
Я понимаю, о чем говорит тетя, и она совершенно права. У мамы был сломан нос, но я и правда думал, что это была случайность.
– С чего это он?
– Кто его знает? Иногда он просто психовал.
– Даже не думал такого.
– Родители вас с братом щадили и не рассказывали. Вот еще пример – твой дядя Лу, никчемник, все время пытался какие-то делать дела. И жена его, тоже мне цаца, она с бухгалтером синагоги крутила.
– Это тот, с бугорками? Похожими на волдыри или бородавки?
Снова я смутно вспоминаю.
– Это жировики у него были, и он был очень хороший человек, куда лучше твоего Лу, но все равно поступок не становится от этого правильным. Он был женат. Жена была косолапая и глухонемая, он ее в покер выиграл.
Я не могу удержаться от смеха.
– Не вижу ничего смешного. Он ее любил, очень о ней заботился, и детей у них было четверо.
– А помнишь, мы всегда вместе отмечали большие праздники: роша-шана и йом-кипур, а потом вдруг перестали?
– Помню, конечно, – отвечает она. – И все из-за шариков мацы. – Лилиан переводит дыхание, смотрит на меня глазами, полными жалости, досады, презрения. – Неужто ты так и не наберешься смелости взять на себя ответственность за то, что сделали твои родные? Я надеялась, ты пришел извиняться.
– Я прошу прощения, – говорю я.
– За что?
– За все, что случилось и за что ты обиделась. Приношу тебе извинения.
– Не уверена, что ты не лукавишь.
– Ну, я сам не уверен, что правильно понял, что произошло, но ты чувствуешь обиду – и я за эту обиду прошу прощения. Мне и правда очень жаль. Я пришел с открытым сердцем. Извиниться за то, что я не делал, у меня не получится.
– Пришел ты потому, что больше деваться тебе некуда. Было бы у тебя все хорошо, ты бы и носа не казал.
Мне не очень уютно. Ее обвинения, напряжение разговора, дурацкая поездка в город за борщом, потом оттуда, усталость, раскрытие тайн, все это вместе – слишком.
– Тетя Лилиан, мне пора, но если хочешь, я мог бы еще раз приехать.
– Нет необходимости. Своей матери передай мои наилучшие. Где она, кстати? – спрашивает Лилиан, будто это ей только что пришло на ум.
– В интернате.
– И в каком она состоянии?
– Оно улучшается, похоже.
– Скажи ей, что я насчет супа извиняюсь. Варить шарики сначала в воде или сразу в супе – в конце концов, какая, к черту, разница?
– Спасибо, я ей передам. Кстати, она просила спросить у тебя про какую-то пару сережек…
