Во время учебы я иногда гостил у деда Андрея, а ему нравилось, когда я приглашал его на институтские вечера. Он гордо восседал рядом с женой Евдокией, с которой прожил почти двадцать четыре года, и смотрел из своего далекого далека, как резвится молодежь. Я замечал, как в нем просвечивают смутные черты молодости, той поры, когда он сам был не прочь порезвиться на лужайке человеческих радостей. Помню, как радовался дедушка, когда я, после окончания институтской военной кафедры, получил звание младшего лейтенанта дивизионной артиллерии. Мне тогда показалось, что он втайне жалел, чтобы я не пошел по военной стезе.
В институте вместе со мной учились «старики» — студенты 1923–1926 годов рождения, прошедшие войну. Сейчас от этого поколения остались считанные единицы. Отслужив в армии с 1941 по 1953 годы, они прошли фронтовыми дорогами, хлебнули всякого лиха и лишь потом сменили военные погоны на эполеты СКГМИ. Любая зрелость начинается с разоблачения сказки. Заглянувшие в окопах смерти в глаза, жившие среди боли, страданий и смерти, эти ребята поняли одну непреложную истину: война — это огромный, взаимно организуемый, с расчетом на максимальное разоренье, беспорядок, когда самое невероятное становится возможным из-за нарушения логики налаженной, осмысленной жизни. Исковерканные безжалостной военной машиной, «старики» с трудом входили в размеренное русло повседневной учебы, нелегко привыкали к мирному ритму. Богатый жизненный опыт, а также разница в десять и более лет позволяли им относиться к нам, вчерашним выпускникам средних школ, как к салагам.
Первое время наши отношения характеризовал дипломатический холод, который существует между еще не воюющими, но уже недружественными державами. Лед неприязни переходил порой в острую конфронтацию, правда, без применения вооруженной силы. Еще бы! Они ведь прошли всю войну. Но мы тоже были дети войны, и им не поддавались. Однако впоследствии, когда мы, наконец, притерлись друг к другу, традиционный соревновательный дух, определяя наши взаимные контакты, присутствовал только на спортивных площадках. Вот здесь каждая сторона давала себе волю и «дралась» за честь мундира изо всех сил. «Старики» — «салаги» — этот принцип деления по возрасту стал применяться лишь при формировании спортивных команд. Если на выяснение мелких наследственных неурядиц между Алой и Белой розой ушло целых тридцать лет, то мы, увидев бессмысленность дальнейших стычек, прекратили пикироваться уже на первом курсе. Думаю, нас не подвело чувство меры, родственное ощущению опытного автоводителя, регулирующего зазор в электрораспределителе. Чуть он больше, чем следует, — контакта не будет, чуть меньше — не будет искры.
В 1956 году на экраны вышел замечательный фильм Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» с молодой Людмилой Гурченко в главной роли. Страна словно примеряла на себя новые нормы общественного поведения, свободного от идеологических штампов. А в феврале состоялся исторический XX съезд КПСС, открывший шлюзы на пути ручейков и рек, образовавшихся в результате проведения политики, получившей лирическое название «оттепель». На закрытом заседании съезда был заслушан доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Воистину сначала было слово. Достаточно было положениям доклада прозвучать с высокой трибуны, как по всей стране прокатилась огромная волна общественной активности. Митинги и собрания, обличительные выступления, воспоминания и статьи в прессе, книгах и научных исследованиях — весь этот вал был направлен на пересмотр «сталинского периода». А цель была одна — разрушить устоявшиеся представления обывателей о нашем недавнем прошлом, настоящем и даже будущем. В нашей стране почему-то принято горячо поддерживать любое новое разоблачение, со злорадством наблюдать за попранием вчерашних вождей.
Так было и в этот раз. Вновь из последних рядов политической галёрки стали вытаскивать виновных, заставляя их на коленях ползти к покрытому алым кумачом коллективному алтарю и прилюдно каяться в надежде на снисходительность и лояльность нового начальства. В институте все задвигались, зашуршали, задавая друг другу безответные вопросы: «Кого снимут сегодня? За кем придут завтра? Кто займет освободившиеся кабинеты?» Трудно, конечно, утверждать что-то задним числом. Но, может быть, лучше было бы не ворошить угасший костер? Не ворошить, чтобы не полыхнули по всей нашей державе пожары сепаратизма, национальной нетерпимости и экономической обособленности, чтобы не дать взрасти силам, которые привели страну к катастрофическому распаду?