Что-то делает сейчас Стив? Они не виделись с тех пор, как мальчиками расстались в Стормхоке. Писали они друг другу очень редко. В последнем письме Стив сообщал, что выпускает какую-то маленькую газету В Порт-Элизабет, в которой агитирует за лучшие жизненные условия для цветных и туземцев. Какая от этого польза? Газеты эти читают только сочувствующие. Мир слишком враждебен к таким, как Стив. Да, во многом война не оправдала надежд, А что касается его самого — работа, работа, работа... — вот и все, чем была заполнена его жизнь с момента демобилизации из армии четыре года назад! Никакой постоянной, настоящей привязанности. Было, правда, одно-единственное чувство, — оно сохранилось и до сих пор. Хотя они были тогда детьми, впечатление, произведенное на него Рэн, живо и сейчас... Вот потому-то ничего у них и не могло получиться. Он не мог вовлечь ее в свою трагедию. Так он решил, когда умерла мать. Ну, а если это всего лишь юношеское безумие? Что будет, если он когда-нибудь встретит ее снова? Теперь он гораздо увереннее в себе. Возможно...
Было почти темно, когда он поднялся, чтобы пойти в ресторан. Там он, сидя в одиночестве за столиком, съел свой ужин.
В этот вечер Джин Хартли на большой скорости гнала машину домой. Настроение у нее было необычайно приподнятое. Когда она вошла в гостиную, ее позвали к телефону. Поспешно взяла она трубку и с нетерпением отозвалась:
— Хэлло!
— Это вы, Джин? — Она была явно разочарована. — Я хотел спросить, не прокатиться ли нам вечерком к Хаутбэй? Здесь в городе страшно душно и, видимо, в вашей части света жара не меньше.
— Да, Генри, у нас тоже жарко. Но... — голос ее замер, она умолкла.
— Поедемте. Внизу у моря будет прохладно. И прогулка через Констанциа-Нек чудесна.
Она минуту молчала, а потом сказала:
— Извините, Генри. Мне не хочется. Сегодня мне что-то нездоровится.
— Очень жаль. Надеюсь, ничего серьезного?
Его сочувствие было ни к чему и лишь усилило ее раздражение.
— Что за глупости, конечно, ничего страшного. Просто голова болит, но это совсем выбило меня из колеи.
— Тем более стоит проветриться и подышать воздухом.
— Нет, Генри, только не сегодня. — Голос ее стал холодным и решительным. — Но вам следует поехать.
— Как, одному?
— А почему бы и нет? В одиночестве так хорошо бывает поразмыслить. Разработайте какую-нибудь из своих защит на гребне волны. — Она слегка улыбнулась про себя.
— Спасибо.
— Или если вам не улыбается одиночество, возьмите с собой кого-нибудь. Такой мужчина, как вы — один из самых светских молодых людей в городе, — должен иметь кучу знакомых девушек, которым можно позвонить в любую минуту. Извините меня, Генри. Как-нибудь в другой раз. Благодарю. До свиданья.
Она положила трубку и вернулась в гостиную. Когда за обедом отец рассказывал об успехе Энтони в суде, Джин проявила необычный интерес.
— Хочешь проехаться, Джин? — немного спустя спросила ее мать.
— Нет, спасибо, мама. Я себя неважно чувствую. Только что отказала Генри.
— Но выглядишь ты вполне здоровой, — с лукавой усмешкой заявил ее брат Артур. — Правда, я не виню тебя за то, что ты не желаешь ехать с этим чудовищем.
— С кем захочу, с тем и поеду! И не суйся не в свои дела.
— Дети, дети! — одернула их миссис Хартли, неодобрительно посмотрев на своего единственного сына. Худой, сутулый, с прыщавым подбородком, он не отличался здоровым видом. Миссис Хартли предпочла бы, чтобы сын больше интересовался спортом и свежим воздухом, чем всеми этими политическими книгами и тому подобным заумным хламом, который он приобретал на свои карманные деньги. К. тому же взгляды его были просто ужасны. В университете он водил дружбу с разными подозрительными личностями. Ее друзья даже поговаривали, будто он коммунист.
— А чем, хочу я знать, плох Генри? — заинтересовалась миссис Хартли. — Я о нем вполне хорошего мнения, а ты, Эдгар?
Муж кивнул головой.
— О, он вовсе не плох, — покровительственно заметил Артур, — если не считать того, что он чорт знает как зазнается, а также совершенно неспособен логически мыслить в политике.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Джин.
— Вот, например, как-то на днях я его спросил, может ли он мне сказать, что на самом деле означает вся эта политика сегрегации. Он объяснил, что это значит изолировать нации друг от друга — отделить европейцев от не-европейцев. Я знаю, сказал я, как это звучит в теории, но если проводить эту политику последовательно и логично до конца, тогда не надо держать в домах черных слуг, не надо, чтобы они воспитывали ваших детей, готовили и прислуживали вам или работали на ваших фабриках и в магазинах. На это он не смог дать удовлетворительного ответа, заявив лишь, что сегрегация способствует процветанию страны.
— Ну и что же, — горячо сказала Джин, — разве он не прав? Я только могу добавить, что никогда не выйду замуж за человека, у которого есть хоть капля черной крови.
— А кто сказал, что человек с примесью черной крови захочет на тебе жениться?
— Заткнись или я уйду из-за стола, — огрызнулась сестра.
