Она уже не сверкает глазами, лишь озабоченно оглядывается. А посмотреть есть на что. Огромный зал абсолютно пуст и абсолютно бел. Белый пол, белые стены, белые рамы высоких, стрелами уходящих к белому потолку, окон, исполинский белый и неуютно пустой письменный стол в самом конце зала и белое, отвёрнутое от стола кресло с высокой спинкой.
Моя тревога только усиливается, когда наши конвоиры молча скрываются за двустворчатыми дверями, оставляя нас наедине с обладателем кресла. В том, что там сидит тот, кому мы обязаны данной аудиенцией, я не сомневаюсь. Оставлять двух преступников с кем-то из такого «кабинета» можно, только если этот кто-то сможет с нами разделаться сам. А это может быть только…
Кресло медленно разворачивается, и я не могу сдержать вздоха. Темнейший его забери! Что он от нас хочет?!
Это лицо знают все в городе от мала до велика. Аристократический профиль мужчины украшает юбилейные монеты последних лет, а слухи о ледяном взгляде, способном заморозить Океанику, так же популярны, как и сказы о красоте принцессы.
Я не ожидал увидеть его самого. Кого угодно, но не самого Аарона Хоудона.
— Спасибо, что уделили мне своё время, — его спокойный, но при этом удивительно мощный голос оползнем катится по залу. — Извините за доставленные неудобства, я не стал бы рушить ваши планы, если бы это не было действительно важно.
Нам бы стоило упасть на колени, но и я, и Криста просто стоим и зачарованно смотрим на главу церкви Энтелона. Он действительно очень молод. Наверное, наш ровесник, может быть, старше всего на пару вёсен. Но в его взгляде есть что-то такое, что делает его непохожим ни на нас, ни на кого бы то ни было ещё.
Мы с Кристой видели многих людей, наделённых властью, но на них Аарон Хоудон тоже непохож. В нём я вижу то, что заставляет внутренности дрожать от страха, как перед самым страшным убийцей. А ещё этот страх отчаянно борется с желанием пасть ниц и лобызать край белоснежных одежд, словно власти в нём больше, чем во всех королях и императорах от Океаники до Острогор вместе взятых. Фу! Отвратительные ощущения!
— Пожалуй, я должен представиться, — заметив, что мы не спешим реагировать на его слова, продолжает пресвятой Аарон. — Меня зовут Аарон Хоудон. Я…
— Мы знаем, кто вы, — Криста невежливо перебивает мужчину, но он лишь на удар сердца прикрывает глаза, ничем более не выдав своего недовольства. — И мы хотели бы знать, что вам от нас нужно. И это, на мой взгляд, гораздо важнее, чем все эти расшаркивания.
Пресвятой Аарон смеряет её долгим взглядом, соединив кончики пальцев, а потом резко поднимается. Он идёт не быстро, но стремительно. Его длинная, скроенная по фигуре сутана белым вихрем летит следом за ним. В росте он не уступает мне ни на палец, как и в развороте плеч. Хотя я далеко не самым маленький парень в столице.
В считаные миги он оказывается рядом с Кристой.
Несмотря на дерзкие речи, я вижу, что подруга его боится. Она глядит на него, как смотрит любая добыча на того, кто её сейчас сожрёт. Взгляд же Хоудона не выражает ничего, кроме неизменного холодного участия.
— Позволите? — чуть приподнимает бровь он и, не дожидаясь ответа, скользит ладонью по предплечью Кристы.
Его рука останавливается на месте ранения, замирает на пару мигов и резко сжимает девичье плечо, впиваясь в него длинными, цепкими пальцами.
Криста кричит, колени её подкашиваются, но железная хватка пресвятого Аарона не даёт ей сползти к его ногам. Я рвусь к нему, желая защитить девушку, оттолкнуть его, прервать пытку, но… натыкаюсь на невидимую стену, которая не пропускает меня, не позволяет сдвинуться с места.
Первый раз в жизни я сталкиваюсь с энергией в чистом виде. Не знаю, откуда Аарон Хоудон черпает эту мощь, но такой силы я не видел ни у кого.
Криста всё кричит, плачет и бьётся в руках первосвященника, а я ничего не могу сделать. Много раз подряд я пытаюсь пробить невидимую стену, врезаюсь в неё, бьюсь, но прорваться сквозь неё мне не удаётся. И это было мучительнее всего — стоять рядом и не иметь возможности вытащить Кристу из лап палача. Из моей глотки вырывается беспомощный вой.
И, словно в унисон с этим воем, глаза Кристы закатываются, крик переходит в свист. А потом всё стихает.
Ронни
Впервые я увидел лей-линии, когда мне было десять. Увидел и никому не сказал. Только ей. С самого своего рождения она была моим талисманом, поэтому я ей верил, как себе. Нет, пожалуй, даже больше, чем себе. И, хоть именно с её рождения и начались все мои проблемы, она оставалась моей белокурой луной, освещающей путь на мрачном небосклоне одиночества.
Поэтично и ничего не понятно, да. Это всё потому, что я оттягиваю, как могу момент, когда начну во всём сознаваться. А ведь во всём нужно покаяться, верно, Господи? Я и сам знаю, что верно.
Итак, раз это так необходимо, слушай. Всё, как на духу и с самого начала.
