Куова хорошо знал, что библиотекарь по натуре – человек хоть и беспокойный, но внимательный ко всему. Одновременно с этим он чересчур серьёзно относился к тому, что кто-то может заподозрить его в слабости и неустойчивости. Чем больше творящиеся вокруг вещи переставали ему нравиться, тем явнее он демонстрировал небрежность.
– Тебя что-то беспокоит, – сказал Куова.
– Я был бы счастлив, если бы меня что-то успокоило, – тряхнув головой, ответил Гольяс. – Но как-то не выходит. Сперва ты расспрашиваешь каждого встречного о каком-то тиране, а потом одним прекрасным вечером возвращаешься сам не свой, начинаешь говорить о балансе сил, конце света и просишь отвести тебя на встречу со жрецом.
Его взгляд вдруг сделался сосредоточенным.
– Я не считаю тебя сумасшедшим, Калех, но почему так не могут посчитать другие?
Такой прямоты Куова от библиотекаря не ожидал и даже на мгновение замешкался. Однако он быстро вспомнил, что ничто так не расположит к нему другого человека, как будто невзначай упущенный миг неидеальности, способность усомниться в собственной правоте. Этим нежеланием быть всезнающим провидцем можно умело прикрываться, пока люди сами не потребуют от него стать чем-то большим.
– Возможно, я и в самом деле сумасшедший, – пожал плечами Куова. – По правде говоря, это был бы наилучший вариант.
Гольяс поджал губы и бегло окинул взглядом собравшихся.
– Что же, – вздохнул он, – раз так, то даже если жрец откажется с тобой разговаривать, здесь ещё много людей. Храм – то самое место, где гарантированно встретишь кого-нибудь из знакомых, а то и не одного.
В его словах звучало невысказанное опасение: будет лучше для всех, если пугающие истории не выйдут из этого тесного круга.
Библиотекарь осторожно указал на крупного мужчину со скрещенными на груди руками, который стоял у самого каменного ограждения.
– Вон, видишь того хмурого парня? Я обычно покупаю у него мясо, да и ты, наверное, пару раз точно его встречал. Он редко захаживает в храм, так что, видать, на баранье рагу на следующей неделе можно не рассчитывать. То ли с поставками беда, то ли ещё что… Эх, когда лавкой владел его отец, дела шли не в пример лучше. Но тогда и времена были легче. На самом деле, он хороший человек: едва справляется, но никогда не задирает цены.
Куова понял, к чему он клонит. Такой, стоит только завоевать его доверие и дружбу, будет слушать тебя часами.
Он оценил простодушное лицо мясника, чуть скошенный набок нос и широкий лоб, торчащие кверху золотисто-рыжие волосы. Мясник перехватил его взгляд, и его глаза слегка сузились. Здоровяк моргнул и чуть качнул головой, как будто нехотя приветствовал надоедливого знакомого. Он пытался выглядеть агрессивным.
«Ещё одна маска отчаявшегося человека».
Куова ответил ему открытой улыбкой, от чего мясник опешил и чуть заметно качнулся назад. Стало понятно, что ему чаще приходилось сталкиваться с обвинениями и оскорблениями, если не с угрозами.
«И сколько ещё ты продолжишь унижаться перед окружающими, надеясь, что однажды всё изменится?»
– Выглядит крайне недовольным, – сказал Куова.
– Ну ещё бы… – пробормотал Гольяс и сдержанно кивнул мяснику.
Мясник издал звук, похожий на хмыканье, и отвернулся.
– А тот сварливый старик, – продолжал библиотекарь, кивая на лысеющего пожилого мужчину, стоявшего поодаль, – это наш аптекарь, с соседней улицы. То ли Сирван, то ли Сарбан – никак не могу запомнить. На удивление разговорчивый для человека, о котором почти никто ничего не знает.
Куова усмехнулся – последняя фраза хорошо подходила и ему самому.
– Если он не стоит за прилавком, то, наверняка, молится в храме.
«Он весьма искушён в вопросах веры», – вот что хотел сказать Гольяс.
Старый аптекарь не замечал их; вместо этого он с кем-то оживлённо спорил. Он то и дело взмахивал сухим костистым пальцем. Кожа на носу и щеках побагровела. Седые бакенбарды растрепались, делая старика похожим на худого голодного льва.
– Сейчас не слишком-то похоже, чтобы он молился, – лукаво заметил Куова.
– Этот из тех, которые никогда не будут довольны. Им и камни раньше не такие острые были, и ветры дули теплее. А браниться с кем-то для него сродни милому развлечению после тяжёлого дня.
Однако, глядя на него, Куова осознал, что дело куда глубже, чем просто скука и тоска по славному прошлому. Слишком уж часто в своей прошлой жизни он видел стариков с грозным голосом, но поникшими плечами. Людей, которые напоминали колесницы, внезапно лишившиеся упряжи, однако продолжавшие двигаться за счёт набранного прежде разгона.
«У него никого больше не осталось… Только вера».
Но было что-то ещё: угасающий взгляд, усталость в морщинах вокруг рта…
«И он теряет её. Слова жрецов для него пусты».
– О боги, – неожиданно скривился Гольяс, – видел, кто только что вошёл?
