– Знаешь, в детстве, еще в Южном доме, у меня была необычная ипомея асагао. Среди торговцев и аристократов многие увлекались выращиванием цветов редких оттенков или формы. Мою ипомею подарил кто-то из горожан. Она была махровая, с узором на лепестках – будто тончайшая вышивка. Розовые пятнышки, как утренняя заря, смотрелись невыразимо мило. Но такие цветы обычно очень подвержены болезням. Я лишь чуть-чуть перелила воды, а у нее загнили и заплесневели корни, и корневище погибло. Я ужасно расстроилась.
Потом Хамаю выгнали из родного дома, и ей пришлось вести жизнь простолюдинки, так что стало не до ипомеи. Она и забыла об этом, а через несколько лет, вернувшись в разрушенную усадьбу, вдруг заметила в саду пышно цветущую, удивительно яркую голубую ипомею. Оказалось, что в прошлом ее необычный цветок уронил в землю семечко, которое проросло, вернувшись к своей дикой форме.
– Это растение вовсе не было каким-то особенно утонченным, как моя первая ипомея. Но она была сильная и красивая.
Хамаю не отрывала глаз от солнечных лучей на улице.
– Возможно, ты сам своей рукой погубил необычную ипомею. Но она успела уронить на землю семена. Рано расстраиваться. Изменения не обязательно должны быть плохими.
Она продолжала:
– До семи лет я была уверена, что не научусь оборачиваться птицей. К тому же мне объясняли, что это вульгарно. А на самом деле оказалось, что ничего ужасного в этом и нет. Я смогла вести обычную жизнь горных воронов, а летать оказалось приятно. Тогда-то я и узнала, что укрыться в усадьбе, будучи дочерью аристократа, все равно что запереть себя в тесной клетке. Да и мне гораздо больше нравилось кружить по небу на собственных крыльях. А еще, если быть внимательным и упорным, решение может прийти с совершенно неожиданной стороны.
Хамаю внезапно замолчала и почесала пальцем щеку. Ее взгляд вдруг потерял свою уверенность, и она выглядела смущенной и растерянной, хотя и старалась это смущение скрыть.
– Я не хотела говорить, потому что думала, что ничего не получится… Но кажется, все в порядке, так что скажу.
Надзукихико недоверчиво разглядывал непривычно оробевшую супругу.
– Что?
– Во сне ко мне приходила Тамаёри-химэ, и она велела тебе передать, что у нее для тебя есть маленький подарок в благодарность.
– Что?!
– Скоро я переберусь в родильный дом.
Глядя на оторопелого супруга, Хамаю улыбнулась, показав белые зубки, и ласково погладила свой живот.
Еще утро, а цикады уже трещат. Устало думая о том, что днем наверняка опять будет жарко, Акэру направлялся в одну из комнат Кэйсоин, торопясь успеть до начала занятий.
– Уж сегодня-то я заставлю тебя прийти, Юкия!
Но, глядя на мрачное лицо вставшего из-за стола Юкии, он тут же раскаялся. Друг выглядел так, будто ему ни разу в жизни не приходилось улыбаться. За его здоровьем следят, так что физически все в порядке. Он не похудел, на плохое самочувствие не жалуется. И при этом юноша поразительно изменился.
Молодой господин без помех взошел на престол и занял место Золотого Ворона. Юкия по-прежнему служил в общевойсковом штабе, преподавал в Кэйсоин и одновременно был правой рукой правителя. Однако из глаз его не уходило напряжение, а ближайший помощник Харума утверждал, что новые подчиненные даже стали пугаться своего командира. Акэру тоже замечал, что после гибели Сигэмару Юкия совершенно перестал улыбаться.
А самым странным было то, что он ни разу не явился поприветствовать юную дочь правителя, вылупившуюся в самом начале лета. Хамаю родила дочь, которую теперь переселили в Сиондзи. Супруга правителя осталась там, попросив Золотого Ворона сначала уделить все внимание восстановлению двора. Конечно, охрану усилили, однако жили они почти как простолюдины. А ребенка стали ласково называть Девицей из Сиондзи.
Хотя некоторые досадовали из-за рождения девочки вместо мальчика, больше всех обрадовался дочери Его Величество. Радовался так, что близкие ему люди удивлялись.
Ятагарасу праздновали три события, связанные с рождением ребенка: кладку – когда мать откладывала яйцо; вылупление – когда птенец выбирался из яйца спустя три месяца насиживания; и очеловечивание – когда он впервые принимал человеческий облик.
В день кладки радовались тому, что мать благополучно снесла яйцо, ее поддерживали, поскольку ей еще предстояло его насидеть. Но в посемейные книги в строку даты рождения заносился именно тот день, когда птенец выбирался из скорлупы, – его и праздновали наиболее пышно у всех сословий.
Младенцы ятагарасу чаще всего погибали именно при вылуплении. Нередко случалось так, что птенец, не сумев разбить скорлупу, остывал, так и не увидев солнечного света. Когда скорлупа только начинала трескаться, птенцу помогали мать или нянька-наседка, но даже если они слишком торопились, то птенец сразу слабел. Вот почему праздновали вылупление, когда младенец, преодолев все трудности, благополучно выбирался из яйца.
