«Еще бы, – подумал Михалыч. – По песку далеко не убежишь».
– Ну, что же вы, проходите! Сейчас будем обедать. Как раз время подошло.
Михалыч задумался. Это же надо сапоги снимать? К этому он был не готов. Он хотя и стирал носки неделю назад, но все равно подозревал, что на эту минуту они далеко не Шанель.
– Проходите, да не разувайтесь! У меня здесь все по-простому.
– Ну, если не разуваться, – успокоился Михалыч.
В мгновение ока на столе появились разнообразные яства в замысловатых коробочках и упаковках.
– Знакомые привозят, – пояснила хозяйка. – Из Чили. Люблю, я знаете, их местную кухню. Гораздо лучше, чем Парагвайскую. А вы какую предпочитаете?
– Я? – Оторопел Михалыч. – Скорее, больше местную. Особенно когда с чесноком.
– Великолепно! – Она всплеснула руками. – Да вы гурман! Прямо, эстет какой-то!
Михалыч слегка покраснел:
– Что вы! Нормальной ориентации…
– Сразу чувствуется, что у человека есть вкус. Кстати, меня зовут Элеонорой. Для друзей – просто Эльвира.
– А меня зовут Михалычем. – Сказал Михалыч. – Да и для друзей – то же самое.
– Оригинально! – Зашлась в восторге Элеонора-Эльвира. – Я вас буду звать – Михал
Он хотел сказать, что в роду у него были все русские, но промолчал. Зачем обращать внимание на такие мелочи.
На столе появилась бутылка мартини.
– В честь нашего славного знакомства!
– Да я, собственно…
– Нет, нет! Не отказывайте, даме нельзя отказывать! А потом мы будем читать с вами стихи. Вы ведь любите стихи? Например, Блока.
Она встала, заломила руки за спину, подняла вверх подбородок:
– Скажи-ка, дядя, ведь недаром, Москва, спаленная пожаром…
Здесь она на мгновение задумалась, очевидно, вспоминая слова, потом всплеснула руками и перевела томный взгляд на Михалыча.
– Ах, хотя, что же это я? В такой чудный день – и Блока? Нет, только Тургенева! В крайнем случае – Айвазовского!
Михалыч млел. У него было ощущение как у альпиниста, взобравшегося на банальную горку, но обнаружившего, что это, оказывается, Олимп.
– Ну, наливайте же, наливайте даме!..
Михалыч деловито открыл бутылку, разлил содержимое по фужерам.
Выпили.
Напиток оказался приторно-сладким, но Михалыч привычно занюхал его хлебом.
Потом выпили еще раз.
Потом пошли разговоры о современном постмодернизме, во время которого Михалыч иногда кивал, проявляя знакомство с темой.
В свою очередь он упорно пытался подвести разговор к свекле, но Эльвира-Элеонора была далека от сельского хозяйства. С таким же успехом на эту тему можно было общаться с балериной.
По мере опустошения бутылки с мартини, беседа становилась все более легкой и непринужденной.
Этому способствовала жара и отсутствие хорошей закуски.
Единственное, он пересел к столу немного боком, чтобы не встречаться глазами с картиной. Казалось, на него сейчас выпрыгнут слоны. И вместе со страдальцем на переднем плане унесут в сюрреалистическую реальность, из которой уже нет возврата.
Теперь они разговаривали почти одновременно. Элеонора закатывала глаза и проповедовала о гармоничном развитии человечества. Михалыч доказывал, что урожай свеклы в этом году будет невиданным. А все благодаря погоде и современным методам агрохимии.
Линии их разговора двигались параллельными, независимыми прямыми и только один раз пересеклись, когда вдруг выяснилось, что Хемингуэй ел свеклу.
При этом оба сразу замолчали и уставились друг на друга.
Потом мартини закончился, и он сбегал за бутылкой самогона.
Он показал, как можно пить из консервных банок, как это делали в армии.
Она попробовала.
Это произвело фурор в ощущениях, и она зашлась здоровым непринужденным хохотом, разбрызгивая в разные стороны самогон и слюни.
Потом Михалыч начал травить пошлые армейские анекдоты, на что Элеонора расплакалась и стала жаловаться на одинокую бабскую жизнь. Она размазывала по лицу черную косметику, отчего стала гармонировать с картиной Сальвадора Дали. И даже в какой-то степени составлять с ней творческий ансамбль.
Потом Михалыч сбегал еще за одной. А когда, распугивая летучих мышей, с чувством проорали «Запрягайте, хлопцы, кони!..», неожиданно подкрался вечер.
Ну а потом все закончилось естественным и закономерным финалом.
Домой Михалыч возвращался под утро. На душе было как-то муторно. Вроде, все прошло нормально, но исчез флер таинственности и мечты. Словно альпинисту сказали, что Олимп – за следующей горкой. А здесь просто контора райпотребсоюза.
Он сел на крыльцо и закурил. Громко трещали цикады.
В кустах раздался шорох и появился Дачная амнистия.
– А я смотрю, ты сидишь. Тоже не спиться?
Он сел рядом.
– Слышь, Михалыч, я повиниться хочу. Это я свеклу у тебя тащил.
– Да? – Равнодушно спросил Михалыч.
– Только ты не переживай: не свекла она вовсе. Я тебе семена табака дал. Ты же знаешь, у меня каждый клочок земли для коз травой засеян. А без курева я – никуда. Ты не обижаешься?
– Нет, – ответил Михалыч.
– Вот и хорошо! – Обрадовался Дачная амнистия. – Только это… В «Моей прекрасной даче» написано, что потом на этом месте лет пять ничего расти не будет. Представляешь, зараза какая! Но нам же спешить некуда?
