Назавтра Лодька спал допоздна, а потом весь день перечитывал «Приключения Робинзона». Не ту всем известную книжицу, где сюжет кончается отъездом с острова, а толстое довоенное издание — там немало дальнейших приключений старого путешественника, в том числе странствия по Сибири и долгое житье в недалеком от Тюмени городе Тобольске.
«Робинзона», уезжая в Свердловск, Лодьке передал через Лешку Григорьева Атос. И сказал: «Пусть пользуется, он ведь у нас читатель, вроде меня… А мне пусть пожелает всего, что полагается…» Лешка эту книгу Лодьке отдал, когда тот вернулся из лагеря. Лодька обрадовался и малость удивился: вроде бы Атос никогда не выделял его особо среди других ребят, а тут вон какой подарок! С опозданием, но от всей души пожелал он Атосу «ни пуха, ни пера, ни двойки, ни кола».
Теперь, после «Мушкетеров», история Робинзона казалась скучноватой. Зато помогла не вспоминать плохое, не думать про Борьку…
Было воскресенье, но мама спозаранок отправилась на работу — готовить встречу автобусов с какими-то детсадовцами, которые возвращались с летней дачи.
— У всех людей выходной, а тебя опять пихают на ударный труд, — сонно пробубнил Лодька. — Это наверняка Гетушка, у нее не совесть, а навоз…
— Всеволод!
— И вообще сегодня работать грех, потому что праздник, Яблочный Спас. Тетя Тася вчера говорила…
— Тебя никто и не заставляет работать… Макароны и кисель в кухне на подоконнике. И не вздумай спать до полудня…
Лодька повернулся на другой бок, чтобы спать именно до полудня…
Но долгого и сладкого сна не получилось. В половине десятого вернулась из Голышманова, от родителей, Галчуха и тут же завела патефон (видать, дяди Кузи и тети Таси не было дома).
Лодька плюнул, поднялся, пошел на кухню. Погремел там умывальником и снял крышку со сковородки с макаронами. Макароны были посыпаны сахаром… Появилась Галчуха, включила чайник.
— Лоденька, доброе утро!
— Ужасно доброе… — Лодька всосал макаронину. — Ни свет ни заря запустила своего Пуччини. Выспаться невозможно.
— Засоня! Надо ловить последние летние деньки, скоро каникулам конец…
«Типун тебе на язык, еще почти две недели», — хотел заспорить Лодька, но из прихожей донесся аккуратный стук в наружную дверь.
— Это к тебе. Наверно, какой-то новый сердцегрыз, учуял уже, что приехала…
Лодька ускользнул от подзатыльника, втянул в себя еще одну макаронину и услышал от вернувшейся Галчухи, что «вовсе не меня, а тебя».
— Кто?
— Какой-то мальчик. В отличие от тебя довольно симпатичный.
Симпатичным мальчиком оказался Гарик Логинов. Он стоял у двери и смотрел на Лодьку молча и… как-то непонятно…
Он, Гарик, повзрослел за это лето. Ростом сделался почти с Лодьку, ходил в длинных, всегда поглаженных брюках, обзавелся привычкой часто причесываться. Но… в общем-то все равно остался тонкоплечим и тонкоголосым Фонариком, храбрым внутри и смирно-вежливым снаружи.
Сразу же шевельнулся в Лодьке мохнатый клубок беспокойства. Раньше Гарик никогда не приходил к нему. Вернее, забегал раза два с ребятами, но чтобы вот так, один…
— Ты чего, Фонарик? — слегка обалдело сказал Лодька вместо «здорово» или «привет».
Тот, кажется, был смущен, однако смотрел прямо.
— Лодик, у меня… у нас к тебе дело. Ребята хотят, чтобы ты пришел на Стрелку.
— Зачем?
— Ну, я же говорю: дело… Пойдем, по дороге я скажу.
Тревожное предчувствие стало сильнее. Лодька оглянулся на открытую дверь кухни:
— Галь, скажешь маме, что я ушел к ребятам на Герцена…
— Бродяга…
— Сама бродяга… — это он машинально. А Гарику сказал небрежно:
— Ладно, идем…
Вышли на лестницу, спустились во двор. Лодька не выдержал:
— А что случилось-то? Игра, что-ли, будет? — он имел в виду футбольную встречу с какой-нибудь соседней командой. Видать, не хватает народу, а то могли бы и не вспомнить: не такой уж Севкин выдающийся футболист…
— Нет, не игра, — тихо сказал Гарик. Он смотрел себе под ноги. — Вообще-то они не советовали говорить тебе про это заранее. Но я думаю, надо сказать. Иначе получится, как ловушка.
— Да в чем дело-то?! — звонко от нарастающего страха воскликнул Лодька.
— Боря Аронский хочет вызвать тебя на дуэль.
— Че-го? — Лодька сбил шаги. — На какую дуэль?
Гарик на ходу шевельнул под белой рубашечкой острыми плечами:
— Ну… на обыкновенную… Он говорит, что ты смертельно оскорбил его.
— Он меня тоже!
— Ну… я не знаю. Меня просто попросили пойти за тобой…
Понятно, почему именно его! Любого другого — скажем, Рашида или Синего, или даже Валерку Сидоркина Лодька, услышав про такое дело, мог послать подальше: «Идите вы с вашим Аронским и с дуэлью! Чокнутые! Больше мне делать нефига, да?» А Фонарику так не скажешь. Во-первых, обидеть его не повернется язык. Во-вторых, Фонарик легко чует всякую чужую боязнь, и показать себя перед ним трусом… будешь потом ходить как обкаканный…
Все-таки Лодька сказал:
— Бредятина какая-то… Это он всерьез, что ли?
— Это все ребята всерьез, Лодик, — тихо и печально отозвался Фонарик. — Говорят, что нет другого выхода… То есть ты можешь, конечно, отказаться, но ты должен сказать это сам.
