– Разве есть какие-то причины не убивать этого ублюдка? – глухо спросил отец, не поворачиваясь к Ленке. – Пусть назовет хотя бы одну. – Отцовские кулаки медленно сжались.
– Я действовал в рамках законности, – залепетал толстяк, как бы уменьшившийся в размерах. – Я при исполнении, если хотите знать…
– Что? Что вы мне тут заливаете, ваше милицейское уёбище?
Удар казался неминуемым. Ленка даже зажмурилась, чтобы не видеть, как взорвется кровавыми брызгами расквашенная физиономия, когда на площадке появился запыхавшийся Костечкин.
– Олег Николаевич! – заголосил он. – Погодите. Я его знаю. Это Ивасюк, заместитель моего шефа. Его не надо убивать!
– Какие-то особые заслуги перед родиной? – мрачно полюбопытствовал Громов, опуская занесенную руку.
– Никаких особых заслуг, скорее даже наоборот, – весело откликнулся Костечкин, топчась на месте. Его поведение было совершенно щенячьим. Не имея возможности перебраться к людям, которых он любил и уважал, парень стремился выразить свою преданность забавными телодвижениями и мимикой.
– Ты почему бросил вверенный тебе пост, лейтенант? – рявкнул Громов. – На гауптвахту захотел?
– Так стреляли же! – начал оправдываться Костечкин, но был остановлен небрежным взмахом руки.
– Шутка, Андрюша. А раз ты уже здесь, то прыгай-ка к нам, – велел Громов. – Три метра. В школе ты на такое расстояние за «четверку» с минусом сигал.
– Э! – Костечкин подался назад. – Была не была!
Через провал он перенесся довольно лихо, а вот приземлился тоже по-щенячьи, на четвереньки, едва не ткнувшись носом в сидящую Ленку. Несмотря на то что ей было ужасно плохо, она не смогла удержаться от смеха:
– Ну, Костечкин, ты просто монстр! Джеймс Бонд отдыхает.
Громов тоже ухмыльнулся, выпрямился и кивнул на лежащего противника:
– Чем же он может быть нам полезен? Шкура никуда не годится, морда попорчена. На кой ляд он нам сдался?
– Я сейчас как милицейский опер буду рассуждать, – предупредил Костечкин, как бы заранее извиняясь за свое дальнейшее поведение. – Не сердитесь, Олег Николаевич, но с точки зрения закона вы являетесь преступником. На вас и покойного Леху Катка могут навесить, и каких-нибудь грузин, которых, не приведи господь, постреляют в чистом поле. – Костечкин ханжески потупил взор. – Короче, вам нужна эта, как ее?.. Презумпция невиновности, вот. Пускай вам ее Ивасюк выдаст, а вы его за это больше хлестать по мордасам не станете. И все довольны, все улыбаются. Правда, товарищ подполковник?
Гримаса, которую скорчил Ивасюк, меньше всего походила на счастливую улыбку, зато он утвердительно закивал расшибленной в трех местах головой:
– Да, да, я готов сотрудничать… Мы договоримся…
– Ты, Андрюша, полагаешь, что презумпция невиновности – это что-то вроде индульгенции? – полюбопытствовал Громов. – Интересно, как ты себе ее представляешь? В виде писульки, которую выдаст мне твой бывший начальник?
– Напрасно вы иронизируете. Все материалы на вас у меня с собой. – Втянув кровавый пузырь, Ивасюк уточнил: – В машине. Готов предоставить их в ваше распоряжение.
– Хотите сказать, что бить вас больше не надо, ваше милицейское скотство?
– Да. Вернее, нет. В смысле, не надо.
– А сбрасывать вниз?
– Тоже не надо, – твердо ответил Ивасюк.
– Ладно, – произнес Громов после минутного размышления, за время которого он успел с наслаждением выкурить полсигареты. – Выкладывай, что ты имеешь
Ленка поняла: свидетельницей очередного убийства она не станет. Отец перешел с противником на «ты», значит, до тех пор, пока тот будет вести себя благоразумно, с ним ничего плохого не случится.
Ивасюк тоже почувствовал, что самое страшное позади. Хлюпая носом, в котором вряд ли уцелела хотя бы одна косточка, он попросил:
– А водочки для профилактики можно? Больно ведь…
– Где ж я тебе возьму водочки? – удивился Громов. – Нет, мусор, придется тебе ненадолго перейти на трезвый образ жизни… Впрочем, если тебе нужно взбодриться, то только скажи, и ты получишь такую встряску, что никакого алкоголя не понадобится.
– Водка там. – Ивасюк указал пальцем на помещение, оборудованное покойным Катком для содержания заложниц под стражей. – Хоть залейся.
– А вот это видел? – Ленка, вспомнившая, как этот скот вливал водку в ее дочь, скрутила фигу и встала.
Когда она пошла за спящей Анечкой, ее спина выражала лишь ненависть и непримиримость. И никто не видел, как обессиленно согнулась эта преувеличенно прямая спина, едва скрывшись из виду.
Чтобы выплакать все слезы, скопившиеся в ней, Ленке хватило пяти минут. Но какие же они были горячие, эти слезы! И какое облегчение настало, когда все, до последней капельки, были выплаканы. Честное слово, Ленка даже пожалела, что раньше не давала волю слезам. Хотя, конечно, плач – не самое лучшее развлечение, которое есть у женщин.
– Что случилось? – спросила Светлана упавшим голосом, когда увидела на пороге усталого Громова.
