– Все, – сказал Громов. – Любые подробности, самые мелкие детали.
– Тебе что-то даст, если ты узнаешь, что Зинчук употребляет в пищу только черный хлеб? Или что он панически боится летать самолетами?
Внимательный взгляд, брошенный на дочь, подсказал Громову, что она знакома с местным олигархом значительно ближе, чем о том известно ее супругу. Дело даже не в том, что Ленка со знанием дела заговорила о пристрастиях Зинчука. Ее выражение лица – вот где крылась разгадка. Смесь блудливости и запоздалого раскаяния. При всех мужских чертах своего характера майорская дочь оставалась женщиной до мозга костей.
Громов едва заметно усмехнулся:
– Сдается мне, что ты все же приняла приглашение этого Зинчука.
– Какое приглашение? – Фальшивая интонация в Ленкином голосе резанула слух.
– То самое, о котором утром обмолвился твой благоверный, – спокойно уточнил Громов. – Он сказал, что Зинчук хотел закрепить ваши деловые отношения в ночном клубе.
– Не была я с ним в ночном клубе!
Вот это прозвучало совершенно искренне. Но тоже не исключало возможности того, что Ленка и Зинчук могли провести время где-нибудь еще. В гостинице или в какой-нибудь шикарной квартире с водяным матрацем и зеркальным потолком.
– Послушай, – поморщился Громов, – никто не лезет в твою личную жизнь. Меня интересует исключительно Зинчук, а не твои с ним отношения. Как его, кстати, зовут?
– Володя… Владимир Михайлович, – поспешно поправилась Ленка.
– Что он за человек? Образно говоря: с чем его едят?
– Да уж не с тем дерьмом вперемешку, в котором копошатся рядовые граждане.
– Многие, очень многие нищенствуют как раз по милости Зинчука, – холодно заметил Громов. – Такова особенность современных Мидасов. Половина того, к чему они прикасаются, превращается в золото. Остальное оказывается на поверку самым обычным дерьмом. Его расхлебывают те самые простые люди, которых ты так презираешь.
Ленка, похоже, пропустила эту тираду мимо ушей. Ее немигающие глаза остекленели. Вытянув сигарету из пачки, она тихо спросила, не глядя на отца:
– Что ты задумал, папа?
– Думаю, ты уже догадываешься, – сказал Громов. Он тоже не смотрел на дочь.
– Неужели ты собираешься?..
– Я собираюсь вернуть Анечку любой ценой. О моральной стороне вопроса можешь мне не напоминать, бесполезно. – Громов покрутил сигаретную пачку в руках, но закуривать не стал, швырнул ее обратно на стол. – Я, как ты помнишь, не в пажеском корпусе обучался. КГБ, потом ФСБ – вот мои университеты.
– Ты не сумел отбить Анечку с помощью оружия и решил раздобыть деньги у Зинчука! – провозгласила Ленка обличающим тоном. – Чтобы заплатить выкуп его деньгами, да?
– Это всего лишь один из возможных вариантов.
– Самый паршивый из всех возможных!
Громов прищурился:
– А не хвастался ли тебе господин Зинчук, откуда у него взялись четыреста пятьдесят миллионов рублей? Кого он обмишулил, облапошил, «развел», как принято выражаться в определенных кругах?
– Ну… – На Ленкином лице появилось выражение крайней растерянности. – У нас в стране невозможно зарабатывать честным путем. – Предупредив возражение отца, она уточнила: – Хорошо зарабатывать, я имею в виду.
– Разве существуют
Продолжая изучать поверхность стола перед собой, Ленка заговорила:
– Насколько мне известно, Владимир Михайлович получил доступ к правительственному целевому кредиту, выданному для агропромышленного комплекса Курганской области. Он сказал, что изначально это была огромная сумма, но чиновники растащили ее на части, многократно трансфертировали и осадили на своих счетах.
– А Зинчук тут сбоку припека, м-м?
– Нет, конечно. Но многие сельскохозяйственные предприятия годами ходили у него в должниках. Он просто взял свое, папа.
Громов ощутил нарастающее раздражение:
– Да он только и умеет, что обдирать своих партнеров, как липку, твой Зинчук! Думаешь, колхозы не поставляли ему товар в счет своих задолженностей? Полагаешь, он не наживался на этом? Что касается четырехсот пятидесяти миллионов рублей, то Владимир Михайлович их попросту присвоил. Украл. И ты ему помогла в этом. Вот так. – Громов прихлопнул ладонью по крышке стола.
Ленка криво улыбнулась:
– И теперь ты предлагаешь мне сдать подельника?
– Да. С потрохами.
– Хочешь сделать меня Иудой женского рода?
– Хочу напомнить тебе, что Анечка ждет и надеется на нас. Ей сейчас хуже всех. Вот что должно беспокоить тебя в первую очередь.
Взгляд Ленки сделался тусклым, словно где-то в глубине ее зрачков погасили внутренний свет. Руки упали на колени, спина ссутулилась. Когда она заговорила, ее голос звучал, как записанная на диктофон исповедь смертельно усталого человека – монотонно, механически, безразлично…
Пока продолжался рассказ дочери, Громов выпил еще одну чашку кофе и выкурил очередную сигарету. Он весь обратился в слух, а его мозг фиксировал и запоминал каждую мелочь, которая могла пригодиться в дальнейшем.
