Сборник рассказов, который критики единодушно считают самым пессимистическим и безжалостным из всего написанного Хемингуэем.Время действия — Великая депрессия. И писателю удалось в полной мере передать безнадежность того времени, парадоксально переходящую в истерическое возбуждение.Героев этого сборника легче назвать антигероями. В мире рассказов Хемингуэя царят гангстеры и боксеры-профессионалы, певички, проститутки и уцелевшие солдаты, так и не сумевшие найти себя в мирной жизни…Жизнь, любовь, дружба — все это, по мнению Хемингуэя, не стоит ни гроша в трудные времена.Что же тогда имеет ценность для людей, утративших надежду?..
Их привезли около полуночи, и потом всю ночь по коридору слышались крики русского.
— Куда он ранен? — спросил мистер Фрэзер у сиделки.
— Кажется, в бедро.
— А что с другим?
— О, боюсь, что он умрет.
— Куда он ранен?
— Две пули в брюшной полости. Нашли только одну.
Оба работали по сбору свеклы, и мексиканец и русский. Они сидели и пили кофе в ночном ресторане, когда кто-то вошел и стал стрелять в мексиканца. Русский залез под стол и был ранен неудачным выстрелом по мексиканцу, когда тот лежал уже на полу с двумя пулями в брюшной полости. Так писала газета.
Мексиканец заявил полиции, что не имеет ни малейшего представления о том, кто стрелял в него. Он считает это случайностью.
— Случайность, что он выпустил в вас восемь пуль и дважды ранил, а?
— Si, senor,[1] — сказал мексиканец, которого звали Каэтано Руиц. — Случайность, что он вообще ранил меня, этот болван, — сказал он переводчику.
— Что он говорит? — спросил агент сыскной полиции, взглянув на переводчика, стоявшего по другую сторону кровати.
— Он говорит, что это случайность.
— Скажите ему, чтобы он говорил правду. Скажите, что он умирает, — настаивал агент.
— Na! — сказал Каэтано. — Скажите ему, что мне очень плохо и мне не хотелось бы говорить так много.
— Он говорит, что это правда, — сказал переводчик. Потом, наклоняясь к агенту: — Он не знает, кто стрелял в него. Стреляли сзади.
— Да, — сказал агент. — Я понимаю. Но почему обе пули попали в живот?
— Может быть, он сочиняет? — сказал переводчик.
— Послушайте, — сказал агент, потрясая пальцем у самого носа Каэтано, заострившегося и воскового на мертвенном лице с живыми, как у ястреба, глазами. — Мне наплевать, кто стрелял в вас, но я должен расследовать дело. Вы не хотите, чтобы тот, кто стрелял в вас, был наказан? Скажите ему это, — повторял он переводчику.
— Он говорит, чтобы вы сказали, кто стрелял в вас.
— Mandarlo al carajo![2] — сказал Каэтано, которого одолевала усталость.
— Он говорит, что вовсе не видел его, — сказал переводчик. — Я же вам ясно говорю, что стреляли сзади.
— Спросите его, кто стрелял в русского?
— Бедняга русский! — сказал Каэтано. — Он лежал на полу, закрыв голову руками. Он начал кричать, когда в него выстрелили, и с тех пор кричит не переставая. Бедняга русский!
— Он говорит, стрелял кто-то, кого он не знает. Может быть, тот самый, который стрелял и в него.
— Послушайте! — сказал агент. — Здесь не Чикаго. Вы не бандит. Нечего разыгрывать кинодраму. Нужно сказать, кто стрелял в вас. Каждый на вашем месте сказал бы, кто стрелял в него. Ничего тут особенного нет. А что, если вы не скажете, кто он, и он застрелит кого-нибудь еще? А что, если он застрелит женщину или ребенка? Нельзя оставить его безнаказанным. Переведите ему вы, — сказал он мистеру Фрэзеру. — Я не доверяю проклятому переводчику.
— Вы можете на меня положиться, — сказал переводчик. Каэтано посмотрел на мистера Фрэзера.
— Послушайте, amigo,[3] — сказал мистер Фрэзер, — полисмен говорит, что вы не в Чикаго, а в Хэйли, штат Монтана. Вы не бандит, и это не кинодрама.
— Я верю ему, — мягко сказал Каэтано.
— Здесь можно вполне открыто называть своего обидчика. Здесь это принято, говорит он. Он говорит, гораздо хуже, если, после того как он ранил вас, он застрелит женщину или ребенка.
— Я не женат, — сказал Каэтано.
— Он говорит — какую-нибудь женщину, какого-нибудь ребенка.
— Да разве он сумасшедший? — сказал Каэтано.
— Он говорит, что вы должны назвать его, — закончил мистер Фрэзер.
— Благодарю вас, — сказал Каэтано. — Вы прекрасный переводчик. Я говорю по-английски, хотя и плохо. Но понимаю свободно. Где это вы сломали себе ногу?
— Упал с лошади.
— Вот не повезло-то. Мне очень жаль вас. Сильно болит?
— Теперь уже нет. Сначала болело.
— Послушайте, amigo, — начал Каэтано. — Я очень слаб. Извините меня. Кроме того, у меня сильные боли, очень сильные. Возможно, я умру. Пожалуйста, уберите отсюда этого полисмена. Я очень устал.
Он сделал движение, будто хотел перевернуться на бок, потом затих.
— Я передал ему в точности все, что вы сказали, и он просил передать вам, что, право же, он не знает, кто стрелял в него, и что он очень слаб, и просит вас допросить его после, — сказал мистер Фрэзер.
— А может быть, после он умрет.
— Очень возможно.
— Вот потому-то я и хочу допросить его сейчас.
— Я вам говорю, кто-то стрелял сзади, — сказал переводчик.
— А, да ну вас к черту! — сказал агент и сунул записную книжку в карман.
Выйдя в коридор, агент остановился с переводчиком возле мистера Фрэзера, сидевшего в кресле на колесах.
— Вы тоже, вероятно, думаете, что кто-то стрелял в него сзади?
— Да, — сказал Фрэзер. — Кто-то стрелял в него сзади. А почему вас это интересует?
— Не сердитесь, — сказал агент. — Хотел бы я говорить по-испански.
— А что вам мешает выучиться?
— Не нужно сердиться. Меня ничуть не забавляет задавать эти вопросы испанцу. Если бы я сам говорил по-испански— тогда другое дело.
— Зачем вам говорить по-испански? — сказал переводчик. — Вы можете на меня положиться.
