Она не в первый раз проводила Будика через этот вход вверх по лестнице, по узкому коридору, где располагалась ее комната. Отперев замок, она впустила его и заперла изнутри на засов. Это была маленькая комнатушка, обставленная бедно. Тусклый свет проникал через промасленную ткань на единственном окне. Незажженная жаровня никак не спасала от сырости и холода. Однако вино в глиняном кувшине было превосходное. Дахут налила в две деревянные чарки.
— Я схожу, принесу вам свежей воды, госпожа, — сказал Будик.
— О, это напрасная трата тех нескольких часов, что в нашем распоряжении, — ответила она. — Пей его чистым, насладись вкусом. Ты слишком серьезен, мой дорогой.
Его губы искривились.
— У меня есть на это причины. — Он крепко сжал свою чарку и опрокинул в себя большой глоток.
Дахут едва пригубила.
— Да, бедный Будик, — пробормотала она, — дома несчастлив, в душе весь изведен. Но все же ты был ко мне очень добр. Что бы я могла подарить тебе, чтобы хоть чуть-чуть успокоить.
— Спокойствие во Христе, — кипятился он.
— Это ты так говоришь. Я постараюсь понять, почему. Идем, давай сядем и поговорим. Нет, поставь свой стул рядышком со мной. — Она стащила свой плащ и положила шерсть под себя. Внезапно он увидел, как под тонким льном круглилась ее грудь.
Будик сделал глоток.
— Вы не замерзнете, госпожа?
— Нет, если ты не накинешь на нас обоих этот замечательный большой плащ, — засмеялась она.
Он вздрогнул.
— Лучше не стоит.
Она подняла голову.
— Почему? — невинно спросила женщина.
В сумраке она увидела, что солдат покраснел до кончиков волос.
— Не подобает, — запинаясь ответил он. — И… простите меня… соблазны сатаны.
— О, Будик, мы как брат и сестра. Идем же. — Она взяла его за руку. Беззащитный, он повиновался ее желанию. Смотря прямо перед собой, он спросил.
— Вы молились о благодати?
— Конечно, — сказала она. — Снова и снова, но вес тщетно. — Потом не дерзко, но печально: — Я не могу ощутить вашу веру. Я пытаюсь, но не могу. Почему умер Христос?
— За тебя. За все человечество.
— И почему это так отличается от того, как умирают другие боги? Они возрождаются и обновляют землю.
— Христос умер для того, чтобы искупить наши грехи и спасти от вечного огня.
Дахут вздрогнула.
— Ужасно, как подумаешь, что все мы рождены проклятыми только от того, что в начале что-то произошло. От этого мне становится холоднее, чем от морозного воздуха. — Она наклонилась к нему. Свободной рукой нащупала его руку. — А Ис должен сгореть за тягу к знаниям? Лер просто нас утопит.
— Ис все еще можно спасти. Ему надо просто обращать внимание на вести.
— Как? Ты видел, что сам король, мой отец, вынужден кланяться перед богами.
— Христос сильнее, чем Митра.
— Да, христианский король — что может сделать такой человек?
— Мы повстречались для спасения твоей души, одной твоей, — быстро произнес Будик. — Из меня топорный проповедник, но я попытаюсь. Он посмотрел вперед. — О, дух, который снисходит на Апостолов, помоги ж моему языку!
Дахут подвинулась поближе к нему.
— Я слушаю, — выдохнула она.
Он говорил. Женщина наполнила ему чашу. Он говорил, повторяя все то, что уже ей рассказывал, и что-то к этому добавляя: о Создании, о происхождении зла, о согласии Бога с избранными, от которых должен был возникнуть Христос. Она расспрашивала его о тех древних иудеях, но он знал мало, из отдельных обрывков псалмов. Он больше старался объяснить о таинствах Воплощения, Спасения — хоть и не был невеждой, но утонченность была ему недоступна, он все же верил, что этого достаточно… Он продолжал говорить.
Дахут интересовалась вслух законами Христа, что касались женщин. Правда ли, что в Его глазах многие нашли покровительство, не просто его мать, но и юная невеста в Кане, Мария и Марфа в Бетании, да, женщина, уличенная в прелюбодеянии? Если он им улыбался, если он понимал потребности и страсти женщин, тогда почему женщина каким-то образом должна быть нечиста, почему тогда безбрачие принято считать жертвой, чтобы Ему угодить.
— Мы живем для Бога, только для Бога, — громко говорил он. — Лучше жениться, чем гореть, но еще лучше освободиться от похоти, то всего мирского.
— Твой Бог ненавидит этот мир, что создал? Любой хороший рабочий гордится своей работой. Таранис и Белисама — любовники, и они живут во всех, кто любит. Взгляни на меня, Будик. Я женщина. Разве я бесчестна? Разве Бог дал мне это тело для того, чтобы я голодала и мучила его?
Он отпрянул от нее, вскочил на ноги.
— Остановись, — закричал он. — Ты не знаешь, что творишь!
Она тоже поднялась и подошла к нему, снова прикоснувшись к его рукам. От нее исходило сострадание.
— Прости, дорогой. Я бы никогда умышленно не причинила тебе боль. Что в этом такого ужасного?
— Я должен идти, — сказал он. — Простите, я должен.
— Но почему, мы проговорили самое большее два часа? Мы же хотели уйти, когда вместе поедим, и весь этот день быть вместе.
— Не могу, — с трудом дышал он. — Простите меня госпожа. Вы не виноваты, нет, вы прекрасны, вы слишком прекрасны, а я — я должен помолится о силе.
Она улыбнулась, и в ее улыбке была крохотная частичка задумчивости.
