Его рассказы о сверхъестественном отвергают как аллегорические толкования, так и научные объяснения. Р
Выбирая название для этой книги, я хотел показать, что ни в коем случае не считаю свою работу «современной». Вторым из вынесенных на титульный лист слов я надеялся продемонстрировать всем, кто может прочесть нижеследующие строки, те ужасные крайности, от которых пострадало население Франции. Но потребности в этом больше нет. Рассказы, как они есть, я собрал вместе под одной обложкой для немногих, которые, кажется, читают мои книги в Англии.
На огромных ступенях собора в Аррасе я увидел замершую в тишине процессию.
Они выстроились, образуя совершенно прямую линию, местами слегка движущуюся или колеблющуюся: иногда они склоняли головы, иногда двое оборачивались друг к другу, но большей частью они оставались неподвижны. Это было время, когда мода только что переменилась, и некоторые были уже в светло-желтом, в то время как другие еще носили зеленое.
Я поднялся по ступеням среди них, единственный живой человек, ибо мужчины и женщины больше не молились в соборе Арраса, и деревья заняли их место; маленькие и скромные, все моложе четырех лет, они в большом количестве столпились на ступенях, образуя процессию, и росли строгими рядами прямо там, где ступени сменялись другими ступенями. Они прибыли в Аррас с ветром и дождем, которые проникают в приделы всякий раз, когда случаются вместе, и идут везде, где побывал человек; молодые побеги на этих лестничных пролетах сохраняют столь почтительный вид, что наблюдатель может сказать: они не знали, что Аррский собор пал в страшные дни; они не знали, что видели крушение и обширное бедствие; они думали, что эти великие стены, открытые для звезд и солнца, были естественным и подходящим местом для поклонения маленьких сорняков.
Разрушенные здания Арраса сгрудились вокруг собора как будто (это легко представить) измученные и напуганные дети, – столь задумчивы их разбитые окна и старые, серые пустые фронтоны, так печальны и искажены. Они – скорее маленькие старики, столкнувшиеся с неприятностями, пристально глядящие на своего большого старшего спутника и не знающие, что им делать.
Но события в Аррасе мрачностью своей превосходят самые трагические фантазии поэта.
На западном фронтоне собора стоят восемь колонн, возносящихся от земли; над ними стояли еще четыре. Из четырех верхних столбов два слева упали, уничтоженные снарядами с севера: и снаряд прошел через один из двух оставшихся так, как пуля могла пройти сквозь стебель нарцисса.
Левый угол западной стены был задет с севера каким-то огромным снарядом, который превратил весь угол в каменную осыпь: и тем не менее стены выстояли.
Я вошел через западные двери. По всему нефу лежали длинные кучи белых камней, увенчанные травой и сорняками, и узенькая тропинка виднелась среди травы и сорняков. Вот и все, что осталось от крыши собора и от каких-то стульев или скамей, возможно, стоявших в нефе, от всего, что, возможно, нависало над ними. Все рухнуло вниз, кроме одной стройной арки, которая пересекала неф по самому трансепту; она резко выделялась на фоне неба, и всякий, кто ее видел, задавался вопросом, как она держалась в воздухе.
В южном приделе то здесь, то там в искривленных рамах виднелись зеленые стекла, подобные одиноким листьям на яблоне после весеннего ливня. Над приделами все еще остались крыши, которые опирались на крепкие старые стены, выдержавшие все.
Там, где неф присоединяется к трансепту, разрушение оказалось сильнее всего. Возможно, там было наиболее массивное сооружение, и немцы уничтожили его: это могла быть башня, насколько я себе представляю, или шпиль.
Я стоял на куче и смотрел на алтарь. Слева от меня все было разрушено. Справа два старых каменных святых высились рядом с южной дверью.
Дверь была распахнута давно, и стояла с тех пор, как ее распахнули, частично сломанная. Большая круглая яма зияла в земле снаружи; яма осталась от того, что отворило дверь.
