Песня дрожала, плакала тенорами, гудела басами; ей было тесно в камере; сильные звуки бились о мутные стекла окна, просились на волю… Сердце Володи сжималось мучительно и сладко. Он вспоминал о родной будке, о матери, о степном тихом полустанке, о вечерних прогулках после работы, о загадочной судьбе Ковригина… Подарок учителя, казалось, скрывал какой-то еще незнаемый смысл, словно чудесный ларчик, в котором прячется секрет жизненной удачи и счастья…
На третий день Заломайко ввел в камеру нового заключенного. Это был поездной смазчик, длиннорукий, низкорослый. Ватные штаны его и куртка были так напитаны мазутом, что лоснились, словно кожаные. Лицо смазчика вспухло; от заплывших глаз к щетинистым щекам тянулись багрово-синие полосы кровоподтеков, один сивый ус болтался на пленке содранной кожи и придавал лицу жуткое, нечеловеческое выражение.
Арестованные окружили смазчика, расспрашивая, где его так разукрасили. Смазчик с трудом сбивчиво рассказал, что он сопровождал товарный поезд, потребовал у дежурного по станции смены и, когда тот отказал ему, толкнул его в живот тяжелой, полной мазута лейкой. За это жандармы сняли смазчика с поезда и били добрых полчаса.
— Хлопцы, да разве ж я виноватый? — хлюпая, шамкал выбитыми зубами смазчик. — Я больше двух суток був на службе, просил смену, а он, красноголовая гадюка, дежурный, не давал… Так я его трошки и пхнул… Так за це так бить людыну?.. Хлопцы, да що ж це робыться, га?
Камера негодующе загудела. Софрик, блестя карими живыми глазами, закричал:
— Ребята, сейчас же даем знать в депо, пускай бастуют… Довольно терпеть!
Высокий худой машинист с коротко остриженной головой и нависшими белесыми бровями, подбежал к двери, стал бить в неё кулаками.
— Отчиняй, гады! Архангелы!
В окошке показалось лицо стражника.
— Не стукай! Ны нада стукать. Зачэм?
— Давай начальника караула! Ротмистра давай! — кричал машинист.
— Сейчас же посылай за жандармским начальством! — вторил ему звонкоголосый Софрик.
Человек десять столпились у двери, требуя прибытия начальства.
— Окна будем бить! Мы вас, кровопийцы, в порошок сотрем! Ни один человек завтра не выйдет на работу! — гремели голоса.
Лицо стражника скрылось за дверью. Спустя пять минут послышались шаги, застучали винтовочные приклады. Дверь распахнулась. На пороге выросла мощная фигура Заломайко.
— Шо за шум? Шо за нарушение порядка? — спросил он.
Машинист с коротко остриженной лобастой головой выступил вперед.
— Ежели ты, жандармская морда, не доложишь сейчас ротмистру, о чем я тебе скажу, со станции Подгорск не отправится ни один поезд. Понял? Скажи ротмистру, что мы требуем освобождения всех железнодорожников. Тут сидят ни в чем не повинные люди. Потом этого человека, — машинист показал на избитого смазчика, — сейчас же требуем отправить в приемный покой и сделать перевязку.
Решительный тон машиниста ошарашил жандарма. Столпившиеся у двери люди, гневные их лица подействовали на него охлаждающе…
— Шо за разговоры? Как ваша фамилия? — спросил машиниста Заломайко.
— Моя фамилия Воронов. Так и скажи ротмистру, Воронов от имени арестованных требует… — поглядывая на жандарма из-под косматых насупленных бровей, внушительно проговорил машинист. — Доложишь?
— Зараз доложу, — сдался Заломайко. — Только все по местам! Я вам шо казав? Марш, кажу, по местам…
Но ни один человек не двинулся. Дверь камеры затворилась.
Полчаса прошло в выжидательном безмолвии. Машинист Воронов ходил по камере, высокий и сутулый, заложив за спину сухие узловатые руки. Кареглазый Софрик, возбужденно подмигнув Володе, сказал:
— Видал, шкетик? Ты, брат, смотри да мотай на ус. Батьке твоему руку сломало вагончиком, а нашему брату жандармы тут ребра по одиночке вынимают.
Володя со страхом смотрел на избитого смазчика, который сидел тут же на полу, осторожно притрагиваясь черными от мазута ладонями к опухшему лицу и охая.
Только через час вновь отворилась дверь кардегардии. Заломайко, окруженный четырьмя вооруженными стражниками, вошел в камеру с победоносным видом, скомандовал:
— Машинист Воронов, прошу следовать за мной! Остальным оставаться на местах! Ежели кто ворохнется, будет применено огнестрельное оружие…
Человек пять арестованных и среди них Софрик, загородив собой машиниста, рванулись было к двери, но Воронов жестом остановил их.
Не надо, товарищи! Не к чему. Софрик, постарайся передать деповским товарищам, о чем я тебе говорил…
— Ладно, дядя Федя, — ответил Софрик.
Стражники вошли в камеру, оттеснили Воронова от остальных арестованных.
— Значит, такой ответ дает ротмистр? — усмехнулся машинист. Ладно. Скоро головешки начнем вам отвинчивать… Уже рвет баланец[4]. Пару набралось больше, чем надо. Прощайте, товарищи! — махнул длинной рукой Воронов.
— До свиданья, дядя Федя! — крикнул Софрик.
— До свиданья! — раздалось еще несколько голосов и среди них слабо, неуверенно прозвучал голос Володи:
— До свиданья!
Звякая винтовками, стражники увели машиниста. Володя схватил Софрика за руку, спросил прерывающимся от волнения голосом:
— Куда его увели? Зачем?
